Пилигримы (стихотворение)

Стихотворение было создано в 1958 году, в юношеский, романтический период творчества^[1][2]. Эпиграф из Шекспира был добавлен позже, в 1959 году^[3][4].

Весной 1960 года оно было впервые опубликовано в самиздате, в третьем номере журнала Александра Гинзбурга «Синтаксис»^[3].

Затем в 1965 году стихотворение вышло в нескольких русскоязычных изданиях за рубежом:

• 28 февраля — в газете «Новое русское слово» (Нью-Йорк);
• в четвёртом номере альманаха «Воздушные пути» (Нью-Йорк),
• в июне — в 58-м номере журнала «Грани» (Франкфурт-на Майне);
• в восьмом номере журнала «Посев» (Франкфурт-на Майне).

В СССР впервые в официальной печати вышло в 1988 году в таллинском журнале «Радуга» (№ 2)^[3].

Виктор Куллэ называет период с 1957 по 1962 год «романтическим» периодом творчества Бродского^[5]. По мнению Владимира Козлова, в стихотворении «Пилигримы» поэт использовал «романтические клише странничества и бесконечного мира»^[2]. Лев Лосев также утверждает, что в юношеских стихотворениях, и в этом в частности, Бродский, подобно романтикам, презирает обыденный мир и создаёт грандиозные абстракции. Также он отмечает смешение разнообразных источников образов:

Мекка и Рим, бар как символ загадочной заграничной роскоши, и тут же синее солнце из научной фантастики, и «пилигримы / солнцем палимы» из хрестоматийного стихотворения нелюбимого Некрасова^[1][6].

Однако исследователи находят и множество других возможных претекстов, объясняющих появление тех же образов (стихотворения Фёдора Сологуба, Валерия Брюсова, Осипа Мандельштама, Мирры Лохвицкой и др.)^[4]. По мнению Якова Гордина, мотивы несовершенства мира и собственного несовершенства Бродский почерпнул в стихотворении Александра Пушкина «Странник»^[7].

Исследователи Яков Гордин, Ирина Плеханова и др. считают идею пути, движения в пространстве основной в «Пилигримах», задающей сюжет этого и многих других произведений поэта. Лирический герой осознаёт, что движение к непознанному в себе и мире бесконечно. При этом именно воля к поиску и сам процесс движения становятся опорой его существования в мире^[7][8][4].

Помимо символических образов, традиционно выделяемых исследователями в этом стихотворении (пространство и время, мир и человек, звёзды и птицы), Ольга Богданова обращает внимание на образ пилигримов. Исследователь отмечает, что слово итальянского происхождения Бродский выбирает, прежде всего, из-за его звукового образа: трижды повторённый гласный «и» в корне вызывает ассоциации с бесконечностью; звуковой образ многократно повторяется и отражается во множестве омофонов (Мимо ристалищ… мира и горя мимо, мимо Мекки и Рима… палимы). Анафора «мимо» многократно повторяется, усиливается благодаря синтаксическому параллелизму и созвучным словам. Всё это вместе с ассонансом «и» создаёт образ странствования по бесконечному пути^[4]:

Мимо ристалищ, капищ,

мимо храмов и баров,

мимо шикарных кладбищ,

мимо больших базаров,

мира и горя мимо,

мимо Мекки и Рима,

синим солнцем палимы,

идут по земле пилигримы.

Благодаря повторению слова «мимо» также в конце пятой строки и в созвучиях следующих трёх строк, движение, которое в первом четверостишии казалось линейным, далее замыкается в круг, становится спиралевидным, объёмным^[4].

Помещение в одном ряду «храмов и баров» Богданова трактует как отсылку к евангельскому сюжету изгнания торгующих из храма^[4].

Отмечаются также звуковые и музыкальные функции пейзажных образов: «За ними поют пустыни, / вспыхивают зарницы, / звёзды горят над ними / и хрипло кричат им птицы…». Здесь важен звуковой образ, создаваемый ассонансом «и», а также изображённые поэтом звуки природы (пение пустыни, крики птиц) и связанные с ними мотивы опасности (зарница — отсвет далёкой грозы), тягот пути (голода, жажды, темноты)^[9][4].

Хриплый крик птиц содержит пророчество:

…мир останется прежним,

да, останется прежним,

ослепительно снежным,

и сомнительно нежным,

мир останется лживым,

мир останется вечным,

может быть, постижимым,

но всё-таки бесконечным.

Лексические повторы (прежним, мир останется), антитезы (контекстуальная: снежный/нежный, философская: постижимый/бесконечный) и пр. создают философский образ мира с его константами и противоречиями, характерный для лирики раннего Бродского^[9].

Яков Гордин вспоминал, что в свои 18 лет (то есть в период написания стихотворения) Бродский страстно отрицал «целесообразность и справедливость мира». Это мировоззрение выражено в финале стихотворения с его философским заключением, подчёркнутым повтором «значит»^[9]:

И, значит, не будет толка

от веры в себя да в Бога.

…И, значит, остались только

иллюзия и дорога.

Бродский говорит, что мир изменить невозможно, только его переживание, непрерывное познавание, воспевание в поэзии и имеет смысл. Полное принятие лирическим героем этого неизменного и несовершенного мира звучит и в строках: «И быть над землёй закатам, / и быть над землёй рассветам»^[4].

Год спустя после написания стихотворения поэт возвращается к нему и добавляет эпиграф из 27-го сонета Шекспира: «Мои мечты и чувства в сотый раз / Идут к тебе дорогой пилигримов». в сонете также говорится о непрекращающемся пути, но этот путь — к любимой. Поскольку мотива любви в стихотворении Бродского нет, Ольга Богданова приходит в выводу, что для Бродского были важны первые слова этой цитаты, он хотел показать не жизненный путь человека, а путь его чувств, мыслей, восприятия. Таким образом, по мнению исследователя, с помощью эпиграфа Бродский предлагает рассмотреть образы стихотворения на более тонком уровне: соотнести с образом пилигримов движения ума и чувств, а пейзажные образы — с представлением героя о мироздании^[4].

Песни на текст стихотворения «Пилигримы» написали Евгений Клячкин^[10], Олег Митяев^[11] и др.