Письма римскому другу

«Письма к римскому другу» обыкновенно публикуются как цикл, и в собрании сочинений 2001 года напечатано нумерованными частями. Произведение состоит из девяти восьмистрочных фрагментов, написанных сильно пеонизированным шестистопным хореем с женской клаузулой — двенадцатисложником. Это служит созданию «античного» настроения, а словесная конструкция сопоставима с римским одиннадцатисложником — «катулловым гендекасиллабом». Этот размер применял и Марциал, чьё имя вынесено в заглавие^[5][2].

Все части цикла, кроме пятого и девятого, обращены некоему адресату — Постуму. В цикле вынесены следующие сквозные темы: преимущества жизни в провинции перед жизнью в столице; непредсказуемость судьбы; необратимость времени и невозвратность прошлого, одиночество. Пятый фрагмент адресован гетере. Возможно, это пересказ «в лицах» запомнившегося автору фривольного эпизода. Этот фрагмент отсылает к греческой культуре, а не римской, потому что инвектива по адресу жадности гетеры характерна для древнегреческих эпиграмм. В девятом фрагменте-послании имя адресата также не упоминается^[6].

По словам Ольги Капец, письма разнообразны по сюжету и темам, но все они характеризуют мысли и чувства лирического героя на определённом отрезке жизни. Все девять писем имеют одинаковую структуру: две четырёхстрочных строфы, которые дополняют друг друга. Каждое письмо можно рассматривать как самостоятельное произведение, описывающее тот или иной фрагмент жизни героя. Рассматривая особенности жанра письма в поэзии Бродского, исследователь отмечает такие характерные для него черты, как фрагментарность, интертекстуальность, разнообразие тем, сарказм и постмодернистскую иронию^[7].

Лев Лосев отмечал, что в период с 1972 по 1977 год Иосиф Бродский тяготел к созданию серий лирических текстов, связанных стилистически и иногда сюжетно^[8]. Во многих произведениях Бродского 1970-х годов, как и в «Письмах римскому другу» речь идёт о мечте частного человека, которого Лосев именовал политической ипостасью лирического героя. Это мечта поселиться у моря с подругой или в одиночестве, отгородившись от государства, чего в реальности добиться был не в состоянии. Мечты о частной жизни и мотив изгойства у Бродского нередко даны в условной обстановке, не столько фантастической, сколько вымышленной^[9]. Позднее поэт утверждал, что его переселение из СССР в США в 1972 году было пространственным перемещением из одной империи в другую^[10]. По словам Виктора Куллэ, в творчестве Бродского, и в «Письмах римскому другу» в частности, империя мыслится как «универсальная метафора жесткой государственности, власти, тотальной иерархии»^[11].

Куллэ предполагает, что героем «Писем» является Марциал, живший в последние годы жизни в Испании. Кроме того, исследователь приводит ряд отрывков из «Эпиграмм» Марциала, с которыми произведение Бродского не только созвучно по форме, но и перекликается по содержанию^[11].

Финская исследовательница Санна Турома (Университет Тампере) связывала мотив изоляции и изгнанничества одновременно с «южной ссылкой» Пушкина и темой Овидия. Таким образом, «Письма римскому другу» были, отчасти, и предвестием эмиграции. Для «Писем», по мнению Турома, характерен овидиевский топос провинции у моря^[12].

Лев Лосев писал, что в «Письмах» явно представлена тема смерти. В частности, её воплощением является адресат лирического героя по имени Постум. Дословное его значение по-латыни Postumus — «тот, кто после», такое имя давалось ребёнку, родившемуся после смерти отца. Это значение обыгрывалось ещё Горацием в оде «К Постуму». С циклом Бродского эту оду роднит как тема быстротечности жизни, так и мотив жизни, продолжающейся за вычетом автора (лирического героя). Бродский, вслед за Горацием, упоминает в концовке кипарис — кладбищенское дерево древних римлян. В последнем послании отсутствует не только адресат, но и лирическое «я»^[13]:

Физические свойства мира, покинутого, оставленного (эти слова недаром сталкиваются в одной строке), остались прежними, он по-прежнему динамичен и предлагает себя живому чувственному восприятию: ярко сверкают глянцевитые листья лавра, ткань горяча от солнца, море шумит, парусник борется с ветром, дрозд щебечет. Но нет того, кто мог бы жмуриться от нестерпимого блеска, греться на солнцепеке, слушать шум моря и пение птицы, следить за парусником вдали и дочитать книгу. Кстати сказать, недочитанная книга — это тот же мир в литературном отражении, «Naturalis historia», попытка Плиния Старшего дать энциклопедическое описание всего природного мира.

Последнее письмо рассматривается также как письмо о будущем, потому что, по словам самого автора, «будущее всегда настаёт, когда кто-нибудь умирает»^[7][14].

• Бродский И. Часть речи: Стихотворения 1972—1976. — Ann Arbor: Ardis, 1977.
• Бродский И. Письма римскому другу (Из Марциала) // Часть речи: Избранные стихи 1962—1989 / Сост. Э. Безносов; Худож. А. Еремин. — М. : Худож. лит., 1990. — С. 193—195. — 527 с. — Состав сборника утверждён автором. — ISBN 5-280-01791-4.
• Бродский И. Письма римскому другу / Предисл. Е. Чижовой. — Л.: Ленингр, ком литераторов; Эксперим. творч. студия «Экслибрис», 1991. — 189, [1] с.: ил
• Бродский И. Письма римскому друrу (Из Марциала) // Избранное / Ред.-сост. Г. Комаров, вступ. ст. Я. Гордин. — Москва — Париж — Нью-Йорк : Третья волна, 1993. — С. 162—164. — 295 с. — ISBN 5-8629-21-7.
• Бродский И. Письма римскому друrу (Из Марциала) («Нынче ветрено и волны с перехлёстом…») // Сочинения Иосифа Бродского / Сост. Г. Ф. Комаров. — СПб. : Пушкинский фонд, 2001. — Т. III. — С. 10—12. — 312 с. — ISBN 5-89803-068-9.