На смерть Жукова

18 июня 1974 года умер маршал Г. К. Жуков. И. А. Бродский в это время был Голландии и отозвался на событие стихотворением «На смерть Жукова»^[1].

К тому времени И. А. Бродский два года находится в вынужденной эмиграции и относится к советской власти негативно. Тем не менее он посвящает стихотворение памяти советского военачальника. Литературовед Г. А. Морев отмечает:

Я не могу представить себе никакого другого поэта, принадлежащего к неофициальной культуре, неподцензурной советской литературе, для которого смерть Жукова стала бы поводом для поэтического произведения. Одновременно невозможен предпринятый Бродским ход был и для официальной поэзии^[2].

И. А. Бродский в диалогах с журналистом С. М. Волковым говорил о стихотворении так:

Между прочим, в данном случае определение «государственное» (стихотворение) мне даже нравится. Вообще-то, я считаю, что это стихотворение в своё время должны были напечатать в газете «Правда»^[3].

Он отмечал и роль Г. К. Жукова в истории:

А ведь многие из нас обязаны Жукову жизнью. Не мешало бы вспомнить и о том, что это Жуков, и никто другой, спас Хрущёва от Берии. Это его Кантемировская танковая дивизия въехала в июле 1953 года в Москву и окружила Большой театр^[4].

Впервые стихотворение опубликовано в 1974 году на первой странице первого номера журнала «Континент»^[2].

В СССР впервые напечатано в 1988 году в третьем номере журнала «Нева»^[1].

Вошло в третий том семитомника «Сочинения Иосифа Бродского» (СПб.: Пушкинский фонд, 2001).

Существует три основных варианта прочтения стихотворения — патриотический («прожуковский»), антисоветский («антижуковский») и компромиссный (умеренно патриотический, с амбивалентным отношением к Жукову), в котором отдаётся дань российскому патриотизму и одновременно дезавуируется российский тоталитаризм^[5].

М. Ю. Лотман определяет главную тему стихотворения как пересечение границы смерти^[6].

Стихотворение И. А. Бродского опирается на одическую традицию XVIII века в целом, а в частности — на стихотворение Г. Р. Державина «Снигирь» (1800), посвящённое памяти полководца А. В. Суворова ^[2]. Причём в своё время «Снигирь» был, напротив, отступлением от канонического жанра оды^[6].

Стихотворение состоит из пяти шестистишных строф.

В первой строфе в духе репортажа о великом событии повествуется в настоящем времени о похоронах Жукова. При этом лирическое «я», с одной стороны, изображается как наблюдатель событий («Вижу колонны замерших внуков, / гроб на лафете…»), а с другой — как удалённый в пространстве от объекта наблюдения («Ветер сюда не доносит мне звуков / русских военных плачущих труб»). Таким образом, с точки зрения М. Ю. Лотмана, описывается мысленное созерцание похорон.

Во второй строфе автор обращается к далёкому прошлому, а герой стихотворения сопоставляется с историческими фигурами:

Воин, пред коим многие пали

стены, хоть меч был вражьих тупей,

блеском манёвра о Ганнибале

напоминавший средь волжских степей.

Кончивший дни свои глухо в опале,

как Велизарий или Помпей.

В третьей строке этой строфы М. Ю. Лотман находит ассоциации с Суворовым: именно Суворов, подобно Ганнибалу, совершал переход через Альпы. Велизарий и Помпей — имена великих полководцев. Автор ставит Жукова с ними в один ряд, потому что после смерти он, подобно им, становится неподвластен людскому суду^[2]. По мнению А. М. Ранчина, слова о блестящем манёвре относятся к Сталинградской операции, а первые две строки говорят по полководческом таланте Жукова, способного победить даже превосходящего в оснащении и технике противника. «Жуков в точности повторил манёвр Ганнибала в битве при Каннах — а именно, охват, окружение»^[7].

Третья строфа — композиционный центр стихотворения. В ней три риторических вопроса, в которых поднимается тема жестокости маршала и кровавой цены победы:

Сколько он пролил крови солдатской

в землю чужую! Что ж, горевал?

Вспомнил ли их, умирающий в штатской

белой кровати? Полный провал.

Что он ответит, встретившись в адской

области с ними? «Я воевал».

Здесь, по мнению Л. В. Оборина и Г. А. Морева, даётся гуманистический взгляд на личность героя и на войну в целом^[2].

В четвёртой строфе появляется образ страницы русской истории, в которую герой стихотворения вписал своё имя, но как полководец уже проявить себя не сможет: «К правому делу Жуков десницы / больше уже не приложит в бою». В последних строках этой строфы поэт одновременно отсылает к стихотворению «Снигирь» (к строкам «Скиптры давая, зваться рабом») и поднимает проблему страха советской армии, победившей фашизм, перед собственной властью («У истории русской страницы / хватит для тех, кто в пехотном строю / смело входили в чужие столицы, / но возвращались в страхе в свою»)^[6][7].

В последней строфе возникает образ алчной Леты (сопоставляемый М. Ю. Лотманом одой Г. Р. Державина «На тленность»):

Маршал! поглотит алчная Лета

эти слова и твои прахоря.

Всё же, прими их — жалкая лепта

родину спасшему, вслух говоря.

Бей, барабан, и военная флейта,

громко свисти на манер снегиря.

Лета поглотит и стихи поэта, и сапоги маршала (прохоря — это сапоги, и написание их как «прахоря» исследователи связывают намеренной авторской ассоциацией этого слова со словом «прах»^[2]). Однако поэт обращается к своему герою с просьбой принять эти стихи как его «жалкую лепту» за спасение родины (если в античной мифологии умерший вручал лепту перевозившему его через Лету Харону, то здесь он сам получает её от поэта^[6]).

По мнению Л. В. Оборина и Г. А. Морева, в этом стихотворении И. А. Бродский (несмотря на молодой возраст — стихотворение написано 34-летним поэтом) ставит себя в позицию классика, «национального поэта» и в финале стихотворения отдаёт дань масштабу личности великого полководца («родину спасшего»)^[2], который ни духовно, ни идейно не был ему близок^[6].

Отражения смыслов державинской оды «Снегирь» А. М. Ранчин находит в каждой строфе стихотворения, но в последней строке звучит явная отсылка к тексту Г. Р. Державина^[7].

Г. Р. Державин в «Снигире» (что нетрадиционно для классической оды) сочетает возвышенную лексику со сниженной («Кто перед ратью будет, пылая, / Ездить на кляче, есть сухари»). Лексика стихотворения И. А. Бродского ещё более стилистически разнообразна: он сочетает архаизмы, канцеляризмы, возвышенную одическую лексику и разговорную речь. В оде Г. Р. Державина противопоставление двух стилей подчёркивает, что воспевается полководец, близкий к народу. Однако в стихотворении И. А. Бродского идеи близости героя к народу нет. По мнению М. Ю. Лотмана, соединение разных стилей здесь отражает хаос жизни и смерти, а также сложность и противоречивость личности героя^[6].

Его размер — четырёхиктный дольник на основе дактиля (со стяжениями), его ритм маршевый, напоминающий барабанный бой^[2]. Размер, как и содержание, отсылает к оде Г. Р. Державина «Снигирь», метрику которой он достаточно вольно имитирует^[7]. Поэт использует смешанную рифмовку, чередуя женские и мужские клаузулы. Схема первой строфы: АЬАЬЬА, в остальных рифмовка перекрёстная: АЬАЬАЬ^[6].