Лем, Станислав

Станислав Лем родился 12 сентября 1921 года во Львове в полонизировавшейся еврейской семье^{[комм. 1]}. Его родителями были врач-оториноларинголог Самуэль Лем (1879—1954) и Сабина Воллер (1892—1979). Первоначально фамилия писалась как Lehm, что в переводе с идиша означает «глина»^[6]. Лем-старший принял полонизированное написание своей фамилии примерно в 1904 году, тогда как среди его многочисленных родственников вплоть до начала Второй мировой войны встречалось и прежнее написание^[7].

Самуэль Лем окончил гимназию имени Яна Длугоша в Лемберге. В 1902 году он вошёл в правление общества еврейских аспирантов (Towarzystwo Rygorozantów Żydowskich), где его товарищем был Эмиль Зоммерштейн, впоследствии один из лидеров сионистского движения в стране^[8] В 1909 году Самуэль окончил медицинский факультет Львовского университета, в 1912 году получил степень доктора философии в Кракове^[9][10]. В молодости он сочинял стихи и прозу, писал научные статьи. В Первую мировую войну служил на границе с Италией, позже в Пшемысле, попал в плен, избежал расстрела и занимался лечением больных в Туркестане^[11].

Сабина Воллер происходила из бедной семьи и не имела никакой специальности. По словам Томаша Лема, она была очень красива. Родители Станислава поженились 30 мая 1919 года^[12]. Брак был счастливым. Семья была состоятельной: помимо врачебной практики отца доход приносили два доходных дома, полученных им в наследство^[13]. Станислав был единственным ребёнком^[14].

Детство Станислава Лема прошло в шестикомнатной квартире в доме № 4 по Брайеровской улице (современная улица Богдана Лепкого)^[15]. Читать и писать он начал в четыре года^[12]. В статье «Книги детства» (1992) Станислав вспоминал, что имел свободный доступ к богатой домашней библиотеке и в чтении его никто специально не направлял^[16]. Первыми ему запомнились детские стихи Янины Поразиньской^[16]. Ранними увлечениями были конструирование механических приспособлений и сочинение документов с печатями, дающих их обладателю вымышленные полномочия^[17].

Станислав Лем учился в гимназии имени Кароля Шайнохи с углублённым изучением немецкого языка^[18]. В мае 1939 года он получил аттестат с высшими отметками по всем предметам^[19]. Воспоминания о львовском детстве легли в основу романа «Высокий замок» (1966)^[14].

С началом войны Львов подвергался бомбардировкам. 12 сентября 1939 года начались бои на окраинах города. 18 сентября ко Львову подошли советские войска, и 22 сентября город капитулировал в пользу СССР, а в ноябре вся Западная Украина вошла в состав СССР^[20].

Приступить к учёбе в Львовской политехнике, куда Лем сдал экзамены после гимназии, не удалось^[21]. При содействии отца он поступил в медицинский институт^[22], недавно образованный из медицинского факультета Львовского университета^[22][23].

В июне 1941 года город заняла нацистская Германия, лекции в университете были отменены. Многие родственники Лема погибли в расстрелах, погромах и в концлагере Белжец^[24]. Подробности того, как писателю удалось выжить во время холокоста во Львове, известны мало: жена писателя Барбара впоследствии просила интервьюеров не задавать ему вопросов об этом^[25]. Известно, что после погрома Лем участвовал в уборке трупов — эти переживания вошли в эпизод романа «Глас Господа»^[26].

Летом 1941 года оккупационные власти потребовали от всех евреев носить нашивку со звездой Давида, и исследователь В. Орлинский предполагает, что некоторое время Станислав её носил. Во второй половине 1941 года семья покинула квартиру на Браеровской и переехала сначала на улицу Бернштайна, а затем разделились, и Станислав стал жить на Зелёной улице^[27].

Осенью 1941 года Лем устроился в фирму по заготовке вторсырья Rohstofferfassung автомехаником и автоэлектриком. Подтверждением квалификации служили полученные до начала войны водительские права. Лем собирал по городу железный лом и потом в гараже разрезал его на части. Вероятно, тогда же он получил кенкарту на имя армянина Яна Донабидовича^[28]. Родителям Лема тоже удалось избежать депортации во Львовское гетто^[29]. В своих рассказах Станислав упоминал о связях с антифашистским подпольем, но подробностей не сообщал^[30].

В феврале 1943 года, когда начались акции по уничтожению последних оставшихся во Львове евреев, Лем бросил работу и перешёл на нелегальное положение^[31]. В эти месяцы был написан первый роман — «Человек с Марса»^[32]. Тетради со стихами, написанными в те годы, не сохранились^[33].

После восстановления советской власти Лемы поселились в доме 30 по улице Сиктуской. Станислав вернулся на второй курс медицинского института^[34]. Он подготовил несколько эссе и научных работ. Физиолог Анатолий Воробьёв, возглавлявший медицинский факультет в 1945 году, отмечал его энтузиазм^[35][36].

7 июля 1945 года Лемы поездом выехали в Краков^{[комм. 2]}. Там они поселились в двухкомнатной квартире своих львовских друзей Колодзеев на Силезской улице^[38][39]. Осенью Лем-старший поступил в штат больницы Управления безопасности^[6][39]. Станислав хотел устроиться сварщиком или автомехаником, что давало бы неплохой доход, но отец настоял, чтобы он продолжил изучать медицину в Ягеллонском университете^[40].

В 1947 году Станислав познакомился с профессором Мечиславом Хойновским, который оценил его трактат «Теория функций мозга» как несостоятельный, но пригласил одарённого студента участвовать в науковедческих лекториях^{[комм. 3]}. Работая на полставки в журнале «Жизнь науки» (Życie Nauki), Лем вёл обзоры американской и канадской научной периодики^[41]. В 1947 году в «Польском врачебном еженедельнике», а затем отдельной брошюрой, вышла его работа «Этиология опухолей»^[42].

Завершив обучение в 1948 году, Станислав отказался сдавать выпускные экзамены, не желая становиться военным врачом, и получил лишь сертификат об окончании курса. Он устроился врачом-гинекологом в городскую поликлинику^[43][44]. Как отмечает исследователь Ежи Яжембский, непродолжительный врачебный опыт оказал глубокое влияние на творчество писателя, в его книгах часто появляются персонажи-врачи^[45].

Около 1950 года Станислав Лем познакомился со студенткой медицинского факультета Барбарой Лесьняк (1930—2016), которая была младше его на девять лет; период ухаживаний длился три года^[46][47]. По словам писателя, Барбара поначалу не воспринимала его всерьёз: она считала его чудаком и пугалась необычного поведения и неординарного мышления. Лем старался произвести на возлюбленную впечатление разными способами — например, однажды отправил к её порогу посыльного с огромным тортом^[48]. В сентябре 1953 года они венчались, в феврале следующего года зарегистрировали брак^[49]. Молодожёны были бедны, поселиться им было негде, поэтому какое-то время они ездили друг к другу в гости через весь город на трамвае^[50].

В 1954 году Лемам и Колодзеям дали новую четырёхкомнатную квартиру в доме № 5 по улице Бонеровской^[51][52]. Ужиться в одной квартире Барбара и Сабина Лем не смогли, и, став популярным писателем, Станислав купил дом на южной окраине Кракова. Он был построен неудачно, в подвале стояла вода, и около четырёх лет там пришлось делать ремонт^[53][54].

14 марта 1968 года у Станислава и Барбары родился сын Томаш^[55]. Писатель был счастлив. «У моего внутреннего ребёнка появился друг», — говорил он^[48].

Став автором нескольких получивших популярность книг, Лем существенно поправил финансовое положение семьи и смог вернуться к прежнему хобби своей юности — коллекционированию необычных механизмов^[56]. Первую студенческую стипендию, полученную ещё во Львове, он потратил на неоновую лампу — «трубку Гейслера»^[57]. Заехав в 1956 году в Западный Берлин, писатель приобрёл электрическую железную дорогу ^[58].

Отдельной страстью Лема были автомобили. В сентябре 1957 года он осуществил давнюю мечту и купил восточногерманскую AWZ P70 Zwickau^[59]. Позднее на гонорары, полученные в ГДР, писатель приобрёл самый дорогой из имевшихся в продаже автомобилей — купе-хардтоп Wartburg^[60]. На автомобильной почве он сблизился с писателем Славомиром Мрожеком^[61].

Станислав Лем регулярно совершал поездки в горы на лыжные прогулки^[56]. Весну и лето 1953 года он провёл в походах по Татрам^[49]. Путешествовал Лем обычно с женой или с семьёй писателя Яна Юзефа Щепаньского: в 1963 году супруги посетили Грецию, в 1965 году — Францию, в 1966 году — Югославию^[62]. Многие произведения были написаны в доме творческого труда в Закопане^[63]. С 1970 года у писателя стал ухудшаться слух, из-за чего ему пришлось отказаться от поездок в горы^[64].

Лем поддерживал обширный круг знакомств в литературно-художественной среде Кракова; его дружба с юристом Ежи Врублевским и художником Романом Хуссарским продолжалась десятилетиями^[65]. С конца 1950-х годов частыми гостями в доме Лемов были писатели Ян Юзеф Щепаньский, Ян Блоньский и Славомир Мрожек^[61].

Среди художников особое впечатление на писателя производил Иероним Босх: «Босх вызывает у меня чувство изумления, но прежде всего беспомощного недоумения. Откуда он всё это взял? Он не имел права всё это знать и тем более прийти к такому видению»^[66].

В 1983—1988 годах Лем с семьёй жил в Вене, находясь на Западе в рамках стипендиальных программ; политического убежища он не получал и эмигрантом не считался^[67]. После забастовок 1988 года писатель принял решение вернуться и встретил Рождество в Кракове^[68]. Со сменой политического строя интерес к научной фантастике в Польше резко снизился: переиздания приносили меньше дохода, новые переводы выходили пиратским образом^[69].

Политические изменения в стране, проявления антисемитизма при усилении церкви и правых сил, а также пришедшие к власти элиты вызывали у писателя разочарование, которое он излагал в многочисленных статьях и фельетонах. Консерваторы, в свою очередь, припоминали ему участие в коммунистической пропаганде ранних лет^[70].

С годами характер писателя, и прежде непростой, стал портиться. Лем плохо воспринимал критику и конфликтовал с издателями и собеседниками. «Разводные письма» от него получали Франц Роттенштайнер, Майкл Кандель, Станислав Бересь, Малгожата Шпаковска и Марек Орамус^[71].

С сыном писатель поссорился, когда тот летом 1993 года вернулся из США, чтобы стать переводчиком, хотя мог бы работать физиком в Принстоне^[69]. Примирение состоялось в 1996 году^[72].

В начале 2000-х годов Лем всё чаще задумывался о смерти: уходили друзья, огорчали семейные неурядицы сына, в прессе регулярно вспоминали о его былых взглядах^[73]. Состояние здоровья неуклонно ухудшалось, особую опасность представляли диабет и болезнь почек.

9 февраля 2006 года писатель продиктовал своему секретарю Войцеху Земеку последнюю заметку «Голоса из сети»^[74].

Станислав Лем скончался 27 марта 2006 года на 85-м году жизни в клинике кардиохирургии Ягеллонского университета, где некогда сам изучал медицину^[75][76]. Он был похоронен на Сальваторском кладбище Кракова. На могиле помещена латинская эпитафия Feci quod potui, faciant meliora potentes — «Я сделал, что мог; кто может, пусть сделает лучше»^[77].

С 1946 по 1948 год Лем опубликовал одну повесть, семнадцать рассказов, двенадцать стихотворений и один перевод русского стихотворения («Суд в Краснодаре» Ильи Сельвинского) ^[78]. Сотрудничал с возглавляемым Ежи Туровичем католическим еженедельником Tygodnik Powszechny и левым журналом «Кузница». Был членом Кружка молодых авторов при краковском отделении Профсоюза польских писателей^[42].

В 1946 году журнал Nowy Świat Przygód приобрёл у писателя небольшой научно-фантастический роман «Человек с Марса»^[79]. Публикации того времени не вызвали читательского интереса и не принесли автору значительного дохода^[80]. Собственные ранние рассказы писатель считал несерьёзными и впоследствии запрещал их переиздавать^[81].

В сентябре 1948 года за четыре недели был завершён роман о немецкой оккупации «Больница Преображения». Переговоры с издательством «Гебетнер и Вольф» об идеологической направленности произведения длились несколько лет и привели к появлению двух дополнительных менее «декадентских» и «реакционных» томов^[82][83].

Для своих друзей он написал и показывал в лицах гротескное произведение «Низкопоклонство. Драма не одноактная»^{[комм. 4]}, в котором зло высмеивал сталинизм^[85].

В 1951 году совместно с Хуссарским Лем написал весёлую пьесу «Яхта „Парадиз“», поставленную в театрах Ополе, Лодзи и Щецина^[86][87].

Поворотным моментом в творчестве Станислава Лема стало знакомство с главой издательства Czytelnik Ежи Паньским, после которого у Лема возникла идея написать роман в духе Герберта Уэллса и Жюля Верна. Вскоре от издательства поступил заказ на книгу для молодёжи. В 1951 году вышел роман «Астронавты», сюжетной основой которого стала «инопланетная» гипотеза о природе Тунгусского метеорита^[88][89], высказанная в 1950 году советским фантастом Александром Казанцевым. В 1954 году роман был издан в ГДР^[90]. На родине многие критики упрекали Лема в технических и идеологических неточностях, хвалили и ругали за изображение мира коммунистического будущего. Многим читателям не понравился общегуманистический пафос и обращение астронавтов друг к другу «пан», а не «товарищ»^[91].

В 1953 году была завершена работа над романом «Магелланово облако», действие которого отнесено к XXXII веку. В произведении представлены подробные описания технологий будущего, в том числе напоминающая интернет «Библиотека Трионов»^[92]. В 1954 году вышел сборник «Сезам и другие рассказы», включавший первые рассказы об Ийоне Тихом^[93].

Рубежом в творчестве Станислава Лема стал роман «Эдем» (1958), классифицируемый литературоведами как начало «лемовского канона»^[94]. В 1959—1961 годах были написаны «Солярис», «Возвращение со звёзд» и «Рукопись, найденная в ванне»^[95]. Работа шла по сложившейся схеме: сюжет придумывался по ходу написания — как признавался Лем, слово «бетризация» в «Возвращении со звёзд» появилось раньше понимания, что оно означает^[96].

В 1964 году вышли философский трактат «Сумма технологии», роман «Непобедимый» и сборник «Сказки роботов»^[97]. В 1968 году отдельными изданиями были опубликованы «Глас Господа» и «Философия случая»^[98].

В начале 1960-х годов Станислав Лем получал многочисленные приглашения посетить капиталистические страны, от которых неизменно отказывался. При этом СССР писатель посетил трижды — в 1962, 1965 и 1969 годах^[99].

Первая поездка состоялась в ноябре 1962 года в составе делегации польских писателей. К тому времени в советской печати уже начал публиковаться «Солярис» в переводе Дмитрия Брускина, и читатели стремились узнать из первых рук разгадку тайны Океана и созданий F. Большое впечатление на Станислава Лема произвели встречи со студентами МГУ, «разными кибернетиками, астрофизиками, математиками, не говоря уже о молодых писателях». Встреча с братьями Стругацкими, о которой Лем вспоминал впоследствии, в тот приезд, по-видимому, не состоялась^[99].

Вторая поездка продолжалась три недели, с 17 октября по 8 ноября 1965 года. Лем посетил Ленинград, Москву, Харьков и Дубну, где вновь много выступал и проводил многочисленные встречи. Владимир Высоцкий исполнил для писателя песни «Банька по-белому» и «Охота на волков», однако больше ему запомнилась песня Юрия Визбора про технолога Петухова. Подводя итог поездке в письме Ежи Врублевскому, Лем отмечал: «Несмотря на это, у меня ничего в сознании не поменялось и вернулся я такой же, как уезжал»^[100].

Третий визит состоялся осенью 1969 года. В этой поездке его сопровождали участники полёта «Восход-1» — космонавты Владимир Комаров, Константин Феоктистов и Борис Егоров^[99].

Научной периодикой из капиталистических стран в 1960-е годы Лема снабжали советские переводчики Дмитрий Брускин и Ариадна Громова^[101].

В 1970 году Лем работал над сборником псевдорецензий «Абсолютная пустота» и завершил роман «Футурологический конгресс»^[64]. В 1971 году были написаны предисловия к вымышленным книгам, составившие сборник «Мнимая величина» (1973)^[102].

В 1973 году созданы рассказ «Профессор А. Донда» и повесть «Голем XIV»; включённая в повесть «Памятка для лиц, впервые участвующих в беседе с Големом» представляла собой инструкцию по общению с самим писателем^[103]. Осенью 1974 года Лем начал преподавать теоретические основы прогностики на философском факультете Ягеллонского университета, но от защиты докторской диссертации отказался^[104].

В 1975 году в Закопане был начат роман «Насморк», написаны рассказ о Пирксе и история «Повторение» о Трурле и Клапауции^[105]. Летом следующего года после неудачной операции писатель долго восстанавливался^[106]. В январе 1985 года был закончен последний роман — «Фиаско»^[107].

После 1989 года Лем практически прекратил писать художественную прозу. В последние годы он выступал преимущественно как философ, футуролог и критик, возвращаясь к научной фантастике лишь от случая к случаю^[108].

В поздних сборниках эссе «Тайна китайской комнаты» (1996) и «Мегабитовая бомба» (1999) Станислав Лем вернулся к темам искусственного интеллекта и информационного взрыва.

В сборнике «Мгновения» (2000) он вновь обратился к проблематике своей ранней работы «Сумма технологии». Писатель продолжил размышлять о жизни на Земле и во Вселенной, эволюции и генной инженерии. В одном из интервью он отмечал, что с возрастом на смену юношескому восхищению возможностями технологии пришёл скептицизм^[109].

К числу центральных произведений Лема относят романы «Солярис», «Непобедимый», «Эдем», «Возвращение со звёзд», «Глас Господа», «Фиаско», циклы «Кибериада», «Звёздные дневники Ийона Тихого» и «Рассказы о пилоте Пирксе», а также философский трактат «Сумма технологии» и литературоведческую монографию «Философия случая».

Лем работал в жанрах научной фантастики, философского трактата, эссе, философской сказки, детектива и фельетона. Особую форму составили «апокрифы» — рецензии на несуществующие книги и предисловия к ненаписанным сочинениям, собранные в книгах «Абсолютная пустота» и «Мнимая величина». Замысел такого рода произведений впервые упоминается в письме 1965 года: этот приём позволял излагать идеи без развёрнутого повествования^[110].

К жанру философской сказки писатель обратился в «Сказках роботов», возможно, под влиянием Лешека Колаковского, опубликовавшего годом ранее «13 сказок из королевства Лаилонии для больших и маленьких»^[97].

Станислав Лем писал о трудностях общения человечества с внеземными цивилизациями и о технологическом будущем планеты. Более поздние работы посвящены утопическому обществу и проблемам существования человека в мире, где из-за развития технологий нечего делать. Сообщества внеземных миров у Лема включают рои механических самоорганизующихся «насекомых» («Непобедимый») и разумный Океан («Солярис»).

Во многих художественных произведениях Лема встречаются квазиавтобиографические вставки^[111]. По мнению исследовательницы А. Гаевской, проникновение прошлого в творческую жизнь писателя по своей динамике напоминает высвобождение травматических воспоминаний и находит выражение в основных чертах его стиля: алогичности описаний кошмаров, нарушении причинно-следственных связей, хронологических несоответствиях, анализе депрессивных состояний. Характерным примером служат переживания главного героя рассказа «Ананке» из цикла «Рассказы о пилоте Пирксе»^[112].

Столкнувшись с цензурными ограничениями при подготовке первого романа, Лем помещал фрагменты воспоминаний в контекст последующих фантастических произведений^[113]. При этом слова «Холокост» и «еврей» в них практически не встречаются, что исследователи объясняют намерением зашифровать болезненные воспоминания^[114].

В романе «Эдем», где Лем впервые показал инопланетную цивилизацию, присутствует сцена выноса большого количества мёртвых тел, возможно, отсылающая к участию писателя в уборке трупов после львовского погрома^[115]. Польский литературовед Миколай Глиньский предпринял попытку дешифровки «Одиннадцатого путешествия» (1960): по его мнению, история о ненавидящих человечество роботах, оказавшихся переодетыми людьми, представляет собой «не имеющее аналогов в польской литературе ужасающее и гротескное описание Холокоста»^[116].

Фантомами и «прахом памяти» наполнен «Солярис»^[117]. Герой «Возвращения со звёзд» говорит, что от его родного города не осталось камня на камне — по той же причине Лем не желал вновь посетить Львов^[118]. В рассказах «Альбатрос» и «Терминус» пилот Пиркс сталкивается с ускользающими свидетельствами гибели: сигналами с погибающего корабля и оживающими в ремонтном роботе голосами давно погибших астронавтов^[117]. О том, что рассказ Саула Раппопорта в «Гласе Господа» является его собственной историей, Лем сообщал в частном письме Майклу Канделю^[119].

Получив в начале 1980-х годов возможность открыто выразить взгляды на нацизм и Холокост, писатель избрал форму псевдорецензии, написав эссе «Провокация» и «Принцип разрушения как творческий принцип»^[120]. В интервью американскому литератору Раймонду Федерману, также потерявшему близких в концлагере, Лем подчеркнул, что «Провокацией» отвергает тенденцию «преодоления прошлого», поскольку только замученные жертвы имеют моральное право простить своих убийц^[121].

В творчестве Лема постепенно наметился уход от литературной проработки занимавших его проблем. Вышедший в 1968 году «Глас Господа» имеет скудный сюжет, служащий фоном для теоретических рассуждений о возможных форме и содержании контакта с внеземными цивилизациями.

К философской прозе писатель обратился в начале 1950-х годов в посвящённых кибернетике «Диалогах», работу над которыми начал в 1952 году. Имена спорящих отсылают к «Диалогам между Гиласом и Филонусом» Джорджа Беркли^[122].

Произведения Лема изобилуют интеллектуальным юмором, игрой слов и аллюзиями. Писатель является автором более 1500 неологизмов. Летом 1956 года в журнале «Пшекруй» вышло Четырнадцатое путешествие Ийона Тихого, в котором появились курдли и сепульки; по оценке В. Орлинского, именно с этого момента Лем-«ремесленник пера» стал «Лемом-гением»^[123].

Образцом сатиры на сталинизм стало гротескное произведение «Низкопоклонство. Драма не одноактная», написанное для узкого круга приятелей и не предназначавшееся для печати. Долгое время текст считался утраченным; он был обнаружен после смерти писателя и опубликован в 2009 году^[124]. В центре сюжета — директор советского завода по производству соды Дементий Психов, вернувшийся из командировки на Запад. Он мечтает о бытовых удобствах — автомобиле или холодильнике, но его желание сталкивается с жёстким сопротивлением семьи и коллег, которые видят в этом «низкопоклонство перед Западом»^[125].

Первый перевод книги Лема в СССР вышел в 1957 году: после рассмотрения Иностранной комиссией Союза писателей СССР роман «Астронавты» в переводе Зинаиды Бобырь издала «Молодая гвардия»^[129]. В 1962 году Дмитрий Брускин перевёл «Солярис», после чего книги писателя стали издаваться регулярно и большими тиражами^[130]. В 1960—1970-е годы Лем был одним из наиболее часто переводимых в СССР современных писателей — как по количеству публикаций, так и по их тиражу. Круг изданий, в которых он публиковался, был необычайно широк: от журналов «Крокодил» и «Пионер» до «Вопросов философии», что делало его положение уникальным^[131].

Тиражи отдельных изданий были значительными: сборник «Звёздные дневники Ийона Тихого» вышел в 1961 году тиражом 115 тысяч экземпляров, переиздание «Астронавтов» 1966 года — 300 тысяч, сборник избранных произведений 1978 года — 200 тысяч экземпляров^[131].

После 1980 года на публикации новых переводов Лема был наложен негласный запрет, связанный с политическими событиями в Польше и отъездом писателя на Запад. С середины 1980-х годов издания возобновились: вышли «Футурологический конгресс», «Мир на Земле», «Расследование», «Осмотр на месте» и «Фиаско»^[131].

По данным лемолога В. Язневича, при жизни писателя на русском языке было опубликовано 11 миллионов экземпляров его произведений — против 9 миллионов на польском^[129]. Помимо Дмитрия Брускина, переводившего «Непобедимый», «Эдем» и «Солярис», значительный вклад в знакомство советского читателя с творчеством Лема внёс Евгений Вайсброт^[129].

В немецкоязычных странах критики и читатели рано оценили как художественные достоинства прозы Лема, так и выходящие за рамки научной фантастики рационализм и научную смелость. С 1973 года издательство Suhrkamp Verlag публиковало его книги и посвящённые ему исследования.

В том же году в США вышел роман «Непобедимый» в серии Science Metafiction издательства Seabury Press. Рецензируя книгу, Урсула Ле Гуин высоко оценила повествовательное мастерство польского писателя, отметив, что американскому читателю будут непривычны скромные масштабы и непознаваемость космоса Лема^[132].

Творчество Лема оказало влияние на несколько поколений читателей и исследователей^[133]. Идеи «Суммы технологии», касающиеся виртуальной реальности, искусственного интеллекта и автоэволюции человека, сохраняют значение для футурологических исследований.

В литературоведении изучение наследия писателя оформилось в самостоятельное направление, получившее название «лемология»; специалистов по его творчеству называют лемологами^[134].

Лемолог В. Язневич отмечал, что «мнения специалистов расходятся в вопросе, кем же является С. Лем: писателем, проповедующим некую собственную философию, или философом, пишущим великолепную беллетристику». Этот дуализм признавал и сам Станислав Лем^[135]. Исследователь Берндт Грефрат определил философию Лема как аналитическую попытку установить, «каким образом должна измениться философия — онтология, эпистемология, эстетика, этика — под влиянием будущего эмпирического знания»^[136].

Для определения своих философских предпочтений Лем пользовался аналогией с супами: кто-то ест супы из гусениц и майских жуков, но он их и в рот не возьмёт^[137]. Критерием служило наличие в теории случайных или ошибочных посылок, поэтому были отвергнуты Платон, Гегель и Хайдеггер; писатель соглашался с тезисами Бертрана Рассела из «Истории западной философии»^[138].

По мнению П. Околовского, Лем является философом в традиционном понимании этого слова — подобно античным и средневековым мыслителям, рассматривавшим мир как Космос. Исследователь утверждает, что теория ценностей Лема в основе своей христианская, но в условиях научно-технической цивилизации требует нового обоснования^[139]. Околовский и Язневич определяют взгляды писателя как «рационалистический натурализм» в духе Шопенгауэра, Достоевского и Августина^[140].

На стиль мышления Лема повлияли методологические теории Людвика Флека, которого в 1996 году писатель называл «одним из основоположников социологии науки» и «авторитетом мирового уровня»^[141]. Согласно М. Шпаковской, центральной для Лема является проблема легитимации ценностей в мире, понимаемом преимущественно натуралистически и лишённом метафизического основания^[142].

Центральное место в творчестве Лема занимает проблема принципиальной непознаваемости иного разума. Разумный Океан в «Солярисе» и самоорганизующиеся механические структуры в «Непобедимом» представляют формы бытия, не сводимые к человеческим категориям. В «Гласе Господа» теоретические рассуждения о возможной форме контакта вытесняют сюжетное повествование.

Е. Яжембский исследовал хронотоп книг Лема, проследив эволюцию его пространственной составляющей: от защитной «капсулы» космических кораблей ранних романов через неуютность исследовательской станции в «Солярисе» к концептуальной необъятности Здания в «Рукописи, найденной в ванне». В поздних произведениях микрокосм героя расширяется, сближаясь в пределе со всей Вселенной^[143].

Разнообразно решается и вопрос о времени действия. В ранних романах оно историческое, в более поздних — двойное: медленное «время приключения» и «ускоренная история». Второе герои Лема обычно переживают в библиотеках, собирая сведения о далёких планетах: Ийон Тихий готовится к путешествию на Энцию в библиотеке («Осмотр на месте»), Крис Кельвин изучает соляристику, профессор Хогарт излагает историю своего проекта^[143].

В статье «Антропный принцип» (1989) Лем постулировал существование «необычайно многочисленных и сильных» связей между эволюцией Вселенной и эволюцией человека, формулируя сам принцип как «Космос таков, каким мы его воспринимаем, поскольку существуем». При этом писатель отвергал телеологическую интерпретацию принципа, то есть существование преднамеренного творца Вселенной^[144].

В мире Лема человек не является «мерой всех вещей»: с развитием техники он в моральном отношении не меняется^[145]. Для роботов человек («бледнотик», польск. bladawiec) непонятен и опасен, для инопланетных цивилизаций — предмет монстрологического изучения. Такой взгляд П. Околовский называет «антропологическим манихейством»^[146].

Е. Яжембский отмечает в типологии героев Лема смену сострадательных докторов ранних произведений одержимыми познанием учёными. За демоническим Каутерсом из «Больницы Преображения» следуют не только безумные посетители Тихого, но и благотворительные предприятия конструкторов Трурля и Клапауция, оставляющие за собой множество жертв. Поскольку последние являются роботами, это указывает на моральную амбивалентность, присущую познавательной деятельности как таковой и не являющуюся специфически человеческой проблемой^[147].

Основной тезис романа «Возвращение со звёзд», по словам самого Лема, состоял в том, что «у человека нельзя хирургически ампутировать „зло“, ибо „зло“, как и „добро“, неотъемлемо и фундаментально для всего человечества»^[148]. В рассказе «Чёрное и белое» (1983), написанном как отклик на покушения на Иоанна Павла II, писатель, опровергая теодицею Августина, показывает зло бытием ощутимым и активным^[149].

С 1960-х годов Лем состоял в Польском кибернетическом обществе^[150]. В «Магеллановом облаке» кибернетика появилась под названием «механоэвристика», поскольку в те годы дисциплина находилась в опале^[92].

Писатель не считал, что разум резко выделяет человека из природного мира: по сравнению с животными разница носит не качественный, а количественный характер^[151]. Лем отличал интеллект как способность отличать истину от лжи от разума как такового. В эссе Brain chips (1994) он выразил уверенность, что тест Тьюринга вскоре будет преодолён компьютером, но с разумом ситуация иная. В «Диалогах» и «Големе XIV» писатель сформулировал вытекающий из учения Плотина об эманации «третий закон Эволюции»: «Созидаемое менее совершенно, чем созидатель», — в силу чего человек может конструировать лишь «механических болванов»^[152].

В «Сумме технологии» разум понимается как «гомеостатический регулятор второй ступени, способный противостоять возмущениям среды посредством действий, опирающихся на исторически приобретённое знание». В 1980 году Лем добавил разуму избыточные с точки зрения естественного отбора функции «наблюдателя, свидетеля и судьи мира»^[153].

В повести «Голем XIV» выведен суперкомпьютер четырнадцатого поколения, поражающий собеседников интеллектом; исследователи полагают, что в этом образе писатель вывел самого себя, а включённая в повесть «Памятка для лиц, впервые участвующих в беседе с Големом» представляла собой инструкцию по общению с ним^[103].

В «Сумме технологии» (1964) Лем предвосхитил создание виртуальной реальности и искусственного интеллекта, развил идеи автоэволюции человека и сотворения искусственных миров. Трактат вызвал полемику в философских кругах о перспективах мира в эпоху после научно-технической революции^{[комм. 5]}.

В «Сказках роботов» и «Кибериаде» писатель исследует потенциально возможные основополагающие принципы мироустройства, приходя к выводу, что «Добро способно порождать Зло». Одним из решений этой дилеммы становится идея, что космос не вполне рационален, а все законы и явления действуют во Вселенной статистически^[154].

По мнению Яжембского, взгляд Лема на Вселенную по своей сути религиозен, поскольку естественное и искусственное противопоставлены в нём по линии разграничения божественных и человеческих компетенций; однако в «Сумме технологии» показано, что эта линия может быть отнесена сколь угодно далеко^[155].

В «Философии случая» (1968) Лем представил свою теорию литературы, анализируя методологию создания произведения и его шансы на успех, а также критикуя структурализм. Книга была вдохновлена трудами феноменолога Романа Ингардена, львовского профессора, перебравшегося в Краков^[156].

Некоторые идеи, развитые в поздних теоретических работах, писатель впервые высказал от имени персонажей «Больницы Преображения». Так, рассуждения поэта-нигилиста Секуловского о случайном характере и маловероятности эволюции на Земле встречаются затем в «Философии случая» и ряде других произведений^[45].

После выхода «Фантастики и футурологии» Лем неоднократно высказывал мысль, что фантастическая литература по большей части представляет собой дешёвое чтиво или бессмысленные приключения, упакованные в обёртку фантастики и не имеющие ничего общего с наукой^[157]. В той же работе он называл важных для себя авторов, среди которых английский философ и фантаст Уильям Олаф Стэплдон: его роман «Последние и первые люди» (1930), по мнению Лема, мог бы задать направление всему жанру, если бы не порочное влияние коммерциализации^[158].

В середине 1950-х годов произведения Станислава Лема получали в польской прессе противоречивые отзывы. Рассказ «Хрустальный шар» из сборника «Сезам» имел успех и вышел в виде радиоспектакля, тогда как Ежи Путрамент упрекал автора «Астронавтов» и «Магелланова облака» в уклонении от развития темы контакта; другие критики указывали на технические несообразности^[170]. Трилогию «Неутраченное время» хвалили в католическом издании Tygodnik Powszechny, сравнивая с «Хождением по мукам» Алексея Толстого^[171].

Отнесение раннего творчества писателя к социалистическому реализму остаётся предметом разногласий. В. Орлинский отмечает, что «Больница Преображения» не имеет ничего общего с соцреализмом и ближе к «гуманистическому персонализму». Сам Лем категорически протестовал против такой классификации, на почве чего в конце жизни поссорился со Станиславом Бересем^[172].

В начале 1960-х годов Лем сравнивал себя с персонажем «Кибериады» Теоретием Ляпостолом, который пишет произведения, «абсолютом дышащие», но не может с ними пробиться, а критика его игнорирует^[173]. Как отмечает Орлинский, жалобы писателя не вполне справедливы^[174].

К концу 1960-х годов книги Лема выходили тиражом 183 тысячи экземпляров, однако среди критиков он сохранял репутацию молодёжного автора^[175]. В 1973 году писателю была посвящена первая монография, в апреле 1974 года по инициативе польских властей его выдвинули на Нобелевскую премию по литературе^[104].

После выхода романов «Мир на Земле» и «Фиаско» в критических отзывах звучали упрёки в самоповторах и схематичности персонажей^[176].

Наиболее известным откликом на трактат стал язвительный отзыв философа Лешека Колаковского Informacja i utopia (1964), в котором метод экстраполяции Лема уподоблялся действиям мальчика, полагающего, что «если будет трудиться достаточно долго и упорно, то пробьёт земной шар и из Польши дороет до дна Тихого океана»^[177]. Писателя задели данные ему характеристики «апологета технологии» и идеолога «научной технократии»; о том, что его предсказания не были чистой фантазией, он напомнил философу в 1991 году, когда виртуальная реальность перестала быть фантастикой^[178].

В декабре 1964 года по приглашению редактора журнала Studia Filozoficzne Хелены Эльштейн Лем участвовал в дебатах с науковедами. Вацлав Мейбаум критиковал оптимизм, связываемый писателем с кибернетикой: если новая наука сводит все вопросы к рассмотрению «входов» и «выходов» «чёрных ящиков», она ничем не отличается от феноменологии, а пытаясь давать ответы по существу — загоняет себя в философские противоречия. Обширная запись дискуссии была опубликована в двух номерах следующего года, но заметного влияния на польскую мысль не оказала^[179].

В 1971 году писатель принял предложение вступить в Исследовательскую ассоциацию научной фантастики, а в 1973 году вошёл в редколлегию журнала Science Fiction Studies^[180]. Тогда же по предложению Джорджа Зебровски он получил почётное членство в организации писателей-фантастов SFWA. Как автор опубликованного по-английски романа Лем мог претендовать на действительное членство; по предположению Джеймса Ганна, руководство ассоциации попросту не читало его книг. Сам писатель поначалу не придал вопросу значения, полагая SFWA «клубом баранов»^[181].

В сентябре 1973 года в SF Commentary вышла статья Станислава Лема «Science fiction: безнадёжный случай — с исключениями», где критиковалась организация литературного рынка научной фантастики, подражающей серьёзной литературе, но в действительности стремящейся угодить вкусам молчаливого большинства. По мнению писателя, большинство американских фантастов пишут плохо и используют элементы китча; внимания заслуживает только Филип Дик, который «тоже пишет плохо, но китч побеждает китчем»^[182].

Статья вызвала недовольство членов SFWA. Дик направил письмо в ФБР, где возмущался «невежественной критикой» и высказывал подозрение, что Лем либо является «ведущим функционером Коммунистической партии», либо представляет собой «целый комитет, поскольку пишет разными стилями, иногда демонстрирует знание иностранных языков, а иногда — нет»^[183].

В феврале 1975 года Лем вновь высказался о низком литературном уровне американской фантастики — на этот раз в газете Frankfurter Allgemeine Zeitung — и выразил разочарование своим участием в организации. В апреле следующего года по результатам голосования он был исключён из SFWA^[184]. Скандал положительно сказался на тиражах его книг в США^[185]. Писатель до конца жизни сохранял обиду и не посетил ни США, ни Канаду^[186].

Первой экранизацией стал фильм совместного производства ГДР и Польши «Безмолвная звезда» (1960) по роману «Астронавты»^[187]. В 1963 году поступило предложение от «Мосфильма» об экранизации «Соляриса». Сомневаясь в возможности воплощения романа, Лем предлагал экранизировать «Непобедимый», однако после назначения режиссёром Андрея Тарковского согласился, и во время второго приезда в Москву договор был заключён. Вышедшую в 1972 году картину писатель оценил критически: «Во-первых, я хотел бы увидеть планету Солярис, но, к сожалению, режиссёр не предоставил мне такой возможности, поскольку делал камерное произведение. А во-вторых, что я и сказал Тарковскому во время нашей ссоры, он вообще снял не „Солярис“, а „Преступление и наказание“»^[188]. Лем был категорически не согласен с приписанным ему Тарковским мнением, что «каждый новый этап познания приводит к своеобразному скачку в области морали»^[145].

Единственной экранизацией, которая понравилась писателю, стала короткометражка Анджея Вайды «Слоёный пирог» (1968) по рассказу «Существуете ли вы, мистер Джонс?»^[189][98]. Ранее, в 1957 году, по той же пьесе вышел телеспектакль режиссёра Збигнева Кузьмински^[190].

В 2002 году вышла американская версия «Соляриса» режиссёра Стивена Содерберга^[187]. К концу жизни Лем отказывался от новых предложений об экранизациях^[189].

• Звёздные дневники Ийона Тихого
• Рассказы о пилоте Пирксе
• Кибериада
• Сказки роботов

• Диалоги (1957)
• Сумма технологии (1964)
• Философия случая (1968)
• Фантастика и футурология (1970)

• Абсолютная пустота (1971)
• Мнимая величина (1973)
• Провокация (1980)
• Тайна китайской комнаты (1996)
• Мегабитовая бомба (1999)
• Мгновения (2000)

Станислав Лем был удостоен ряда высоких государственных наград Польши. В 1955 году за трилогию «Неутраченное время» он получил золотой Крест Заслуги, вручаемый за трудовую или общественную деятельность^[191]. В 1959 году писателю был вручён офицерский крест ордена Возрождения Польши^[192], позднее — командорский крест того же ордена. Лем также был отмечен государственной премией ПНР I степени за литературное творчество.

В 1996 году писатель был награждён высшей государственной наградой Польши — орденом Белого орла^[193].

В 1976 году Станислав Лем был удостоен премии Европейского общества научной фантастики в номинации «Художественное достижение длиною в жизнь» и Государственной премии Польши. В 1979 году роман «Насморк» получил французскую премию Grand Prix de Littérature Policière^[194].

В 1986 году писателю была присуждена Австрийская государственная премия по европейской литературе, в 1987 году — советская премия «Великое кольцо»^[193][194].

В марте 1991 года Лем получил австрийскую премию Франца Кафки^[195][193]. В том же году Европейское общество научной фантастики назвало его лучшим писателем^[194].

В мае 1981 года Вроцлавская политехника вручила Лему диплом почётного доктора наук. Впоследствии почётные степени присвоили Опольский, Львовский и Ягеллонский университеты, а также Львовский медицинский университет^[193][196].

В 1997 году писатель стал почётным гражданином Кракова^[197][193].

В честь писателя назван астероид (3836) Лем — объект главного пояса, открытый 22 сентября 1979 года советским астрономом Н. С. Черных в Крымской астрофизической обсерватории. Имя было присвоено в 1992 году^[198][195]. Именем писателя назван также первый польский научный спутник^[193].

70-летие Станислава Лема в 1991 году было отмечено выходом посвящённых ему статей и телевизионных передач^[195]. Масштабно прошли и торжества по случаю 80-летия в 2001 году, сопровождавшиеся вручением премий^[199].

Во Вроцлаве есть несколько памятных мест, связанных с именем Лема. Мемориальная доска была установлена на стене дома № 4 по улице Św. Ducha (Святого Духа) в 2015 году. На ней высечена надпись: «В этом доме в 1953—1959 годы жил Станислав Лем — польский писатель, философ и мечтатель. Исследователь будущего»^[200].

Памятник работы скульптора Богдана Коперского был установлен в 2021 году, к 100-летию со дня рождения автора. Бронзовая скульптура изображает писателя в рабочем кабинете^[201].