Поэма без героя

Со слов Ахматовой, поэма была начата в Фонтанном доме в ночь на 27 декабря 1940 года, когда были написаны два куска первой части: «1913» и «Посвящение»^[1]. Толчком к её созданию стало воспоминание о любовном треугольнике Корнета/Пьеро (Всеволод Князев), Коломбины (Ольга Судейкина) и Арлекина (Михаил Кузмин)^[2]:

Впрочем, первые отрывки, относящиеся к поэме, Ахматова читала ещё осенью, вскоре после того, как Лидия Чуковская принесла ей поэму Кузмина «Форель разбивает лёд»^[4], откуда были позаимствованы ассоциативный принцип построения и метрическая схема^[5][6].

Некоторое время Ахматова предполагала, что это сочинение будет иметь театральную версию («трагический балет»), о чём свидетельствуют её черновики, по которым литературоведы производят реконструкцию замысла^[7].

Основная часть поэмы была завершена в 1943 году в Ташкенте, где Ахматова находилась в эвакуации. В дальнейшем Ахматова ещё несколько раз возвращалась к поэме и перерабатывала её вплоть до 1965 года. В ходе этих переработок объём поэмы увеличился почти вдвое^[8][2].

В «Поэме без героя» Ахматова описывает давно прошедшую эпоху — предреволюционные годы, время своей молодости и литературного дебюта, — соотнося её с сознанием современного ей читателя. Это описание делается из исторического отдаления, когда уже известны и судьбы большинства тогдашних друзей и знакомых, и метаморфоза России в целом. Это придаёт образам героев поэмы особенный, почти мистический оттенок: ведь все они — уже тени, как ни трудно пишущей поэму Ахматовой с этим смириться:

Как же это могло случиться,
Что одна я из них жива?

Ахматова первоначально посвятила вторую часть и эпилог поэмы Владимиру Гаршину («Городу и другу»). Однако в 1944 году, сразу после возвращения Ахматовой из эвакуации, последовал разрыв их отношений^[9], после которого Ахматова отозвалась о Гаршине как о психически больном человеке.

Поэма состоит из двух частей и эпилога.

Часть 1 — «1913 год» — разделена на три или четыре (в зависимости от редакции) главы и «интермедию». Здесь изображается метафорический карнавал, в финале которого происходит самоубийство «драгунского корнета» (его также называют Пьеро). События разворачиваются одновременно в 1940-м и 1913-м годах^[2].

Часть 2 — «Решка» — размышление о жанре и мотивах первой части^[2].

Поэма написана трёхиктным дольником на основе анапеста и амфибрахия^[2] — стихотворным размером, занимающим промежуточное положение между классической силлабо-тоникой и более расшатанным акцентным стихом. Этот размер более гибкий и непредсказуемый, чем традиционный анапест, но в то же время сохраняет ореол классичности (поддерживаемый в поэме различными другими уровнями текста: свободным использованием архаизмов и поэтизмов, многочисленными отсылками к Античности — уже в «Первом посвящении» упомянут Антиной, во «Втором посвящении» — Психея и Лета и т. п.).

Особенно интересна строфика поэмы. В основе строфы лежит схема AAbCCb^[2]:

Полно мне леденеть от страха,
Лучше кликну Чакону Баха,
А за ней войдёт человек...
Он не станет мне милым мужем,
Но мы с ним такое заслужим,
Что смутится Двадцатый Век.

Однако время от времени Ахматова увеличивает число строк с женской рифмой:

Я не то что боюсь огласки…
Что мне Гамлетовы подвязки,
Что мне вихрь Саломеиной пляски,
Что мне поступь Железной Маски,
Я ещё пожелезней тех...

Это тоже делает стих поэмы непредсказуемым, а определённые места в тексте — особо выделенными. В некоторых работах такое построение получило название «ахматовская строфа»^[10][11][12].

В этом произведении Ахматова отступает от традиции Пушкина, поэмы которого были написаны одним размером и имели последовательный сюжет. Сюжет «Поэмы без героя» условный и пунктирный, линейность повествования нарушается хронологическими прыжками. Стихотворный текст перемежается с прозаическими ремарками, как в драматических произведениях, и насыщен реминисценциями, цитатами и отсылками к собственным произведениям^[2].

Исследователи отмечают, что почти за каждым персонажем поэмы стоит не один, а несколько прототипов из эпохи 1910-х годов, что усложняет задачу для читателя^[6][13]. Как утверждает Роман Тименчик, прототипами ахматовских образов стали не столько реальные личности, сколько представление о них в умах современников, различные слухи, порой упрощающие или искажающие их облик или связанные с ними события^[13].

Поэма распространялась в самиздате в 1962—1965 годах. Ценители творчества Ахматовой перепечатывали списки поэмы, и вскоре и ними можно было ознакомиться в разных частях страны. По воспоминаниям Варлама Шаламова, он прочёл «Поэму без героя» в годы войны, во время заключения на Колыме. вспоминает, что он познакомился с ней еще в годы войны, когда отбывал срок в колымских лагерях). В 1944 году фрагмент «Эпилога», где говорилось о бедствиях войны и отмщении врагу, был опубликован в журнале «Ленинград» (№ 10—11), а в 1945 году отрывки из первой части поэмы напечатал «Ленинградский альманах». Однако в 1946 году, после доклада Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград», когда был наложен запрет на публикацию и распространение произведений Ахматовой, замысел поэмы расширялся и произведение неоднократно перерабатывалось^[1][2].

В 1957 году фрагмент «Эпилога», публиковавшийся в 1944 году, был перепечатан в «Антологии русской советской поэзии», в 1958 — в сборнике Ахматовой «Стихотворения». В 1959 году журнал «Москва» напечатал ещё один отрывок^[2].

Ахматова называла датой окончания поэмы 1962 год, когда она отдала её полный текст в редактировавшийся Александром Твардовским «Новый мир» — однако напечатать произведение тогда не удалось. До 1965 года Ахматова изменяла и дополняла текст^[2]. Большие фрагменты печатались во всех авторских сборниках поэтессы, начиная с 1958 года^[1]. Также поэма была включена в сборник «Бег времени» в его первой редакции (1963), однако сборник в этом составе при жизни автора так и не вышел (в 2013 году опубликована его реконструкция)^[14].

Впервые полный текст произведения был напечатан в нью-йоркском альманахе «Воздушные пути» (вып.2, 1961). Наконец, в СССР поэма появилась целиком в книге «Избранное» (М., 1974) и в составленном Виктором Жирмунским сборнике Ахматовой «Стихотворения и поэмы» (Ленинград, 1976). Но несколько строф из «Решки» и «Эпилога» цензура не пропустила и там:

Ты спроси моих современниц,

каторжанок, стопятниц, пленниц,

и тебе порасскажем мы,

как в беспамятном жили страхе,

как растили детей для плахи,

для застенка и для тюрьмы…

<...>

А за проволокой колючей,

в самом сердце тайги дремучей,

я не знаю, который год:

ставший горстью лагерной пыли,

ставший сказкой из страшной были

мой двойник на допрос идёт…

До 1987 года эти строфы распространялись в Советском Союзе только в самиздате. Поклонники творчества Ахматовой печатали на машинке вставки и вклеивали в книги^[1].

По воспоминаниям Ахматовой, строже всего судили о поэме те современники, которые понимали, о каких людях и событиях в ней идёт речь. Так, искусствовед Абрам Эфрос упрекал автора в том, что она сводит старые счёты с людьми, которые умерли или не могут ей ответить, для остальных же смысл поэмы не будет понятен. Читатели, особенно женская аудитория, которым нравились стихи «Чёток», восприняли поэму как измену автора своим прежним идеалам. Марина Цветаева, ознакомившись с фрагментами произведения в 1941 году, отозвалась холодно^[2]:

Надо обладать большой смелостью, чтобы в 41 году писать об Арлекинах, Коломбинах и Пьеро.

Как считала Ахматова, Цветаева увидела в поэме «мирискусническую стилизацию», которую она тогда считала ненужной и устаревшей.

Высоко оценил поэму философ Исайя Берлин, лично знакомый с автором. Он назвал её «реквиемом по всей Европе». В последней редакции поэмы он стал прототипом одного из её персонажей^[2].

Одним из первых подробный отзыв о поэме написал Борис Филиппов^[2]:

…Героем поэмы, единственным отвоплотившимся до конца, является сама эпоха, время распада отдельных личностей, их обезличения, но сама по себе — эпоха очень яркая и характерная. <…> Чёткая поступь и железный ритм, такт, а образы сменяют друг друга, повторяются, перекрещиваются — всё пронизано сквозняками эпохи.