Кузмин, Михаил Алексеевич

Родился 6 (18) октября 1872 года^[1] в Ярославле в семье дворянина, морского офицера в отставке, члена Ярославского окружного суда Алексея Кузмина (1812—1886) и его жены Надежды Фёдоровой (1834—1904). В краткой автобиографии Михаил Кузмин писал, что прадедом его матери был известный французский актёр Жан Офрен, переехавший в Санкт-Петербург во времена Екатерины II. Его дочь Екатерина Осиповна вышла за эмигранта Леона Монготье, в этом браке родилась бабушка писателя Екатерина Львовна — все трое также были актёрами^[2]. Отец происходил из небогатых дворян Ярославской и Вологодской губерний, очевидно, со старообрядческими корнями^[3].

Михаил был младшим ребёнком, помимо него в семье было шестеро детей: Варвара (1859—1922, мать писателя С. Ауслендера), Анна (1860 — не позднее 1922), Алексей (1862 — не позднее 1922), Дмитрий (1865—1895), Михаил и Павел (1876 — не позднее 1884). Когда Михаилу исполнилось полтора года, отца перевели служить в Саратовскую городскую судебную палату, и всё семейство переехало на новое место. В 1883 году Кузмин учится в той же гимназии, где несколько ранее учился Николай Чернышевский. На саратовский период жизни приходятся первые (несохранившиеся) прозаические эксперименты — подражания Гофману.

В 1884 году, после отставки отца и по настоянию стремившейся обратно в родной город матери, всё семейство переехало в Санкт-Петербург. Жили сначала на Моховой улице у родственников.

Кузмин поступил в Санкт-Петербургскую 8-ю гимназию (9-я линия В. О., дом 8). В 1886 году умер отец. В это же время он подружился со своим одноклассником Георгием Чичериным. Дружба с ним и его семьёй оказала на будущего писателя большое влияние. Их объединило одинаковое увлечение — музыка и литература.

Уже в гимназические годы Кузмин начинает много заниматься музыкой, что значительно определило его будущие вкусы в искусстве. Сначала он написал несколько «ценных по мелодии, но невообразимых по остальному» романсов, затем прологи к операм о Дон Жуане и Клеопатре, и, наконец, текст и музыку оперы «Король Милло» (по Гоцци)^[4]. Круг чтения Кузмина-гимназиста составляли в основном немецкие романтики (Гофман, Жан Поль, Фуке, Тик)^[4].

Лето 1891 года после окончания гимназии Кузмин провёл в усадьбе Караул у Чичериных, которые настоятельно советовали ему продолжить своё обучение в Университете. Однако он стоял на своём выборе — и в августе поступил в Петербургскую консерваторию. Его учителями были Римский-Корсаков, Лядов и Соловьёв. Кузмин не закончил обучения в консерватории, пройдя три года из семилетнего курса, а потом два года брал уроки у Римского-Корсакова в частной музыкальной школе Кюнера^[4].

В эти годы Кузмин сочинял много музыки: романсы на тексты Фофанова, Мюссе, Эйхендорфа, а также оперы «Елена» (на основе «Античных стихотворений» Леконта де Лиля), «Клеопатра» и «Эсмеральда» (по сюжету «Собора Парижской Богоматери» Гюго). Он изучает немецкий и итальянский языки. Кузмин в это время отдавал предпочтение классическому искусству. Он продолжил знакомиться с французской (Массне, Делиб, Бизе), отчасти немецкой и итальянской музыкой, в частности: Верди, Паганини и Палестрина. Кузмин расширял свои литературные взгляды — французы Мюссе, Пьер Лоти, Гюго, немцы Гёте, Гейне, Шиллер, Вагнер, итальянцы Альфьери, Мандзони, а также Ибсен. В отличие от Чичерина, он совершенно не интересовался общественной жизнью и политикой^[4]. Уже на склоне лет он признавал себя эрудитом в трёх следующих областях: «один период в музыке: XVIII век до Моцарта включительно, живопись итальянского кватроченто и учение гностиков»^[5].

В годы обучения в консерватории закладывается мировоззрение Кузмина, его представление «о прекрасной ясности». Он перенимает философское учение Плотина о красоте, проникающей во все сферы жизни (будь то высокие или низменные), являющейся уникальной частью бытия, воплощающейся в совершенной любви и через неё преображающей человеческую природу. Настроение этого периода эйфорично и безмятежно^[4]. Позднее Кузмин приходит к мысли о принципиальном одиночестве художника, который ради своего призвания изолируется от общества^[6]. В дальнейшем его взгляды эволюционируют в сторону гностицизма^[7]:

Во время плавания по Нилу друзья посетили и пирамиды Гизы. Из Египта Кузмин вернулся в Петербург, а князь Жорж заехал к родственникам в Вену, где скоропостижно умер от приступа сердечной болезни^[4].

В последний раз Кузмин был в Европе весной 1897 года. Целью этой поездки была обетованная Италия, «где искусство пускает ростки из каждого камня». По пути он заехал к Чичерину в Мюнхен.

Возвращение из Италии ознаменовалось новым духовным кризисом в жизни Кузмина. Из позднейших его рассказов следует, что в поисках своего предназначения он странствовал по скитам олонецких и поволжских раскольников, изучал традиции староверческого духовного пения, собирал древние рукописи с крюковой нотацией^[8]. В это время окончательно определяется двойственность Кузмина как человека, у которого русофильство и византизм органично сочетаются с «виртуозно играющим европеизмом»^[9]. Глазам удивлённых современников он представал как «изящный стилизатор, жеманный маркиз в жизни и творчестве — и в то же время подлинный старообрядец, любитель деревенской русской простоты»^[10]. Позднее Кузмин описывал русское начало как омут, куда «надо броситься без оглядки, фанатично», на что он не был способен по своей природе^[11].

В первые годы XX века Кузмин (всё ещё носивший тогда русские армяк и картуз с «кучерской бородкой»^[12]) сблизился с высококультурным столичным семейством Верховских и выступал в их доме как исполнитель музыкальных произведений на собственные тексты. Определённая известность пришла к нему после музыкальных выступлений на «Вечерах современной музыки» — музыкального отделения журнала «Мир искусства». Кузмин и в дальнейшем поддерживал дружеские отношения со Львом Бакстом, Константином Сомовым, Вальтером Нувелем, другими мирискусниками, ибо разделял их эстетизм и иные установки.

Как литератор Кузмин дебютировал довольно поздно. Его первая публикация в 1905 году (в полулюбительском «Зелёном сборнике стихов и прозы») вызвала интерес Брюсова, который привлёк его к сотрудничеству в символистском журнале «Весы» и убедил его заниматься, прежде всего, литературным, а не музыкальным творчеством. В следующем году 34-летний Кузмин выступил в «Весах» с первыми заметными публикациями — стихотворной (цикл «Александрийские песни») и прозаической (повесть «Крылья»). В 1907 году появились новые прозаические вещи («Приключения Эме Лебёфа», «Картонный домик»), а в 1908 году вышла его первая книга стихов «Сети», куда вошли также «Александрийские песни».

Дебюту Кузмина сопутствовал громкий успех и признание со стороны критиков-модернистов. Кузмина-поэта неизменно влекут эллинистическая Александрия, французский «галантный век», закрытые общины русских старообрядцев, а также другие периоды художественного декаданса, доживания и распада цивилизации, прошедшей долгий и многотрудный путь культурного развития: «сложные, смутные настроения при дымных закатах в больших городах, до слёз привязанность к плоти, печаль кончившихся вещей, готовность на лишения, какая-то пророческая весёлость, вакхика и мистика, и сладострастие — всё это представляется мне… в древних культах смешанных — Рим, Александрия»^[13]. Эти настроения сближали Кузмина с другим поэтом закатов — Иннокентием Анненским, который посвятил ему своё последнее (и во многом программное) стихотворение «Моя тоска»^[14].

Современникам Кузмин — отчасти ввиду неразрешимых противоречий своего мировоззрения — представлялся фигурой загадочной. По воспоминаниям Георгия Иванова, наружность его была вместе уродливая и очаровательная: «Маленький рост, смуглая кожа, распластанные завитками по лбу и лысине, нафиксатуаренные пряди редких волос — и огромные удивительные византийские глаза»^[15]. На смену русскому платью пришёл франтовский пиджак с высокими тугими воротничками и неизменным галстуком^[12].

Выступая с поэтическими концертами, Кузмин часто прибегал к музыкальному сопровождению, мелодекламировал (впрочем, негромко), что было тогда в большой моде, а иногда аккомпанировал себе на гитаре. В 1906 году он написал музыку к постановке «Балаганчика» Александра Блока, осуществлённой Мейерхольдом на сцене театра Комиссаржевской^[16]. Также сочинил музыку для пьес Блока «Незнакомка» (1911) и «Роза и Крест» (1913), для «Бесовского действа» Ремизова (1907) и блоковского перевода «Праматери» Грильпарцера (1909). Некоторые свои стихи он накладывал на музыку и исполнял их вполголоса как романсы. Наиболее широко был известен его романс «Дитя и роза», несколько раз переиздававшийся нотным издательством «Эвтерпа».

В 1910-1911 годах вместе с Мейерхольдом и художником Сапуновым он был художественным руководителем «Дома интермедий» — театра малых форм в особняке Дервиза на Галерной. Среди многообразных его драматических опытов преобладают балеты в гривуазном духе и исполненные лукавства пасторали, как правило, предназначавшиеся для любительского театра^[17]. Для труппы Комиссаржевской им написана «Комедия о Евдокии из Гелиополя» (1907), для «Дома интермедий» — «Голландка Лиза» (1911), для суворинского Малого театра — оперетта «Забава дев» (1911), для Интимного театра — «Выбор невесты» (1913), для домашнего театра Носовой — «Венецианские безумцы» (1914), для театра Таирова — пантомима «Духов день в Толедо» (1915) и т. д.

Будучи завсегдатаем всех петербургских театров, Кузмин на протяжении многих лет обозревал в периодических изданиях новые спектакли и другие события культурной жизни столицы. В книге «Условности» (Петроград: Полярная звезда, 1923) были собраны некоторые его критические статьи, связанные с искусством Серебряного века: о прозе, поэзии, изобразительном искусстве, музыке, театре, кино и даже о цирке. В 1916 году вступил в Союз «Председателей земного шара».

В 1908-1912 годах Кузмин жил на «Башне» Вячеслава Иванова, где в эти годы собирались молодые поэты, вошедшие в историю русской литературы под именем акмеистов^[18]. В разгар всеобщего увлечения символизмом он открыл первый сборник стихов со строчек, воспевающих осязаемые детали реального мира — «шабли во льду, поджаренную булку». С интересами постсимволистов Кузмина сближали виртуозное владение формой, особое внимание к детали, установка на преломление мыслей в ясных предметных образах — то, что Иванов определил как «кларизм». Для формирования акмеизма была важна программная статья «О прекрасной ясности» (1910), в которой Кузмин писал^[19]:

Сам Кузмин, впрочем, к акмеистам себя не относил и относился ко многим из них иронически. Он принципиально держался в стороне от литературных школ и течений, ибо считал, что «без односторонности и явной нелепости школы ничего не достигнут: нужно быть или фанатиком (то есть человеком односторонним и ослеплённым), или шарлатаном, чтобы действовать как член школы»^[20].

Дискуссионным в литературоведении остаётся вопрос о степени влияния Кузмина на Ахматову. Литературным дебютом Ахматовой стал сборник «Вечер», которому было предпослано вступление Кузмина. При позднейших перепечатках она вычеркнула из него стилизации под Кузмина (вроде «Маскарада в парке») и яростно оспаривала распространённые на Западе представления о себе как об ученице Кузмина^[21]. Тем не менее считается, что основная тема и строфика итогового произведения Ахматовой, «Поэмы без героя» (1940—1965), восходят к последнему стихотворному сборнику Кузмина^[22], а сама поэма иногда трактуется как «следствие размышлений о творчестве и личности Кузмина»^[23].

«Я подмастерье знаменитого Кузмина. Он мой magister», — писал брату начинающий поэт Виктор Хлебников, получивший на «Башне» новое имя «Велимир». Кузмин ободрял молодого экспериментатора и покровительствовал ему. В своём дневнике он пишет, что у Хлебникова «есть что-то очень яркое и небывалое», называет его стихи «гениально-сумасшедшими»^[24].

По разнообразию метрики Кузмин превосходит большинство мэтров «Серебряного века»^[25]. К примеру, «Александрийские песни» написаны свободным стихом, что для русской поэзии было в новинку^[26]. По заключению Вячеслава Иванова, «метры Кузмина оказываются не только для поздней Ахматовой, но и для других поэтов этого времени источником постоянных новшеств»^[14]. Лев Лосев считал, что после Кузмина в полной мере овладел верлибром среди русских поэтов только Сергей Кулле^[27].

После революции Михаил Кузмин решил остаться в России и со временем превратился в авторитетного мэтра для нового поколения ленинградских поэтов и литераторов. Ради заработка принимал участие в театральных постановках в качестве музыкального руководителя, писал театральные рецензии. Пока приглашали, сотрудничал как композитор с созданным в 1919 году Большим драматическим театром — написал музыку к спектаклям «Рваный плащ» С. Бенелли (1919), «Мнимый больной» Мольера, «Двенадцатая ночь» Шекспира (1921), «Земля» Брюсова (1922) и «Близнецы» Плавта (1923)^[28]. Кузмин перевёл на русский язык либретто опер «Водовоз» Керубини, «Волшебная флейта» Моцарта, «Воццек» Альбана Берга, а также «Песни о земле» Малера.

В 1922—1923 годах Кузмин был лидером группы «эмоционалистов» (Радлова, Юркун и др.), которая издавала под его редакцией литературный альманах «Абраксас». Эмоционализм понимался Кузминым как «прояснённая и умиротворённая разновидность экспрессионизма»^[29]. Другие течения в литературе русского экспрессионизма представляют объединение Бориса Лапина «Московский Парнас» (1922) и экспрессионистский кружок Ипполита Соколова (1919—1922)^[30]. Поздние кузминские пьесы для чтения («Прогулки Гуля», «Смерть Нерона») строятся на переплетении значимых для автора реминисценций и мифологем, скомпонованных по принципу субъективной ассоциации.

Кузмин относительно спокойно, хотя и в тревоге за своих близких, пережил начало политических репрессий. Возможно, свою роль в этом сыграла давняя, ещё с гимназических времён, дружба с Чичериным — наркомом иностранных дел СССР. Печатали его всё реже: в конце 1920-х годах ежегодно публиковалось не более 2-3 новых стихотворений Кузмина. В квартиру Кузмина и Юркуна подселили «многолюдное и многодетное еврейское семейство», в результате чего она превратилась в «захламлённую и тесную» коммуналку^[5].

В 1929 году был напечатан последний его поэтический сборник — «Форель разбивает лёд», ставший, по оценке последовательницы^[31] Кузмина Елены Шварц, его «шедевром и, может быть, оправданием жизни»^[7]. Стихи сборника отличаются многообразием метрики, сновидческой образностью, исчезновением прежней жеманной лёгкости, сложными для интерпретации отсылками к гностицизму (наряду с другими эзотерическими доктринами^[32]) и западноевропейскому экспрессионизму (в том числе и в кино). Как и у Мандельштама, на смену «прекрасной ясности» 1910-х годов приходят стихи затемнённые, герметичные, недоступные для окончательной дешифровки^[33], свидетельствующие о движении автора в сторону сюрреализма^[14]. Прозаические тексты 1920-х годов характеризуются как «предобэриутские»^[34].

Со второй половины 1920-х годов Кузмин (как и многие другие отлучённые от публикации авторы «серебряного века») зарабатывал на существование преимущественно переводами (в том числе эквиритмическими): среди наиболее заметных работ — «Метаморфозы» Апулея (перевод стал классическим), сонеты Петрарки, восемь пьес Шекспира, новеллы Мериме, стихи Гёте и Анри де Ренье^[35]. По приглашению Максима Горького участвовал в составлении планов французской секции издательства «Всемирная литература», редактировал собрание сочинений Анатоля Франса (также активно им переводившегося). По свидетельству Харджиева, на склоне лет Кузмин заинтересовался метафизическими поэтами и «был, вероятно, единственным в нашей стране знатоком поэзии Джона Донна»^[4].

В течение 60 лет (с 1929 по 1989) книги Кузмина в СССР не издавались^[36]. Ряд его поздних произведений, по-видимому, не сохранился: романы «Римские чудеса» (сохранились две опубликованные главы), «Пропавшая Вероника», практически не известно стихотворений последних 7 лет жизни. Оставшиеся после Кузмина рукописи были переданы решением суда его домохозяйке В. К. Амброзевич (мать Юркуна); дальнейшая судьба большинства из них неизвестна. Богатый фактами дневник за 1905—1929 годы (наряду с другими архивными бумагами) Кузмин продал за 25 000 руб. директору Гослитмузея Бонч-Бруевичу^[37]. Публикация в начале XXI века дневниковых тетрадей за 1905-1915 годы позволила пересмотреть место Кузмина в литературной жизни своего времени и привела к возникновению своего рода культа поэта как хранителя культурных традиций в век крушения культуры^[38]. Дневник за 1934 год также сохранился и был опубликован Глебом Моревым в 1998 году.

Кузмин умер от воспаления лёгких 1 марта 1936 года в Куйбышевской (Мариинской) больнице в Ленинграде (Литейный проспект, 56): по свидетельству Юркуна — «умер исключительно гармонически всему своему существу: легко, изящно, весело, почти празднично»^[4]. Похоронен на Литераторских мостках Волковского кладбища^[39][40]. После войны надгробие было перенесено на другой участок кладбища в связи с сооружением мемориала семьи Ульяновых^[9]. В XXI веке в годовщину смерти Кузмина у надгробия собираются поклонники его творчества и читают его стихи.

• Сети. — М.: Скорпион, 1908; 2-е изд. — Пг., 1915; 3-е изд. — Пг.; Берлин: Петрополис, 1923
• Куранты любви. — М.: Скорпион, 1910
• Осенние озёра. — М.: Скорпион, 1912
• Глиняные голубки. — СПб.: «Издание М. И. Семёнова», 1914; 2-е и 3-е изд. — Берлин, 1923
• Плавающие-путешествующие. — Пг.: Издание М. И. Семёнова, 1915
• Тихий страж. — Пг.: Издание М. И. Семёнова, 1916
• Вожатый. — Пг.: Прометей, 1918
• Двум. — Пг.: Сегодня, 1918
• Чудесная жизнь Иосифа Бальзамо, графа Калиостро. — Пг.: Странствующий Энтузиаст, 1919;
• Занавешенные картинки. — Пг., 1920 (на обложке указано «Амстердам»). 320 нумерованных экз.
• Александрийские песни. — Пг.: Прометей, 1921. — 74 с. — 4500 экз. (Книга вышла с двумя вариантами обложки: со старой орфографией и новой)
• Вторник Мэри. — Пг.: Петрополис, 1921
• Эхо. — Пг.: «Картонный домик», 1921
• Нездешние вечера. — Пг.: Петрополис, 1921; 2-е изд. — Берлин: Слово, 1923
• Лесок. — Пг.: Неопалимая купина, 1922
• Параболы. — Пг.; Берлин: Петрополис, 1923
• Условности: Статьи об искусстве. — Пг.: Полярная звезда, 1923. — 188 с. — 2000 экз. [Типография «Красный печатник»]
• Новый Гуль. — Л.: Academia, 1924
• Форель разбивает лёд: стихи 1925—1928; Издательство Писателей в Ленинграде, 1929.

• Приключения Эме Лебефа. — СПб., 1907
• Комедии. — СПб.:"Оры, 1908
• Крылья. — М.: Скорпион, 1908; 4-е изд. — Берлин: Петрополис, 1923
• Первая книга рассказов. — М.: Скорпион, 1910
  • Приключения Эме Лебефа
  • Письма Клары Вальмон
  • Флор и разбойник
  • Тень Филлиды
  • Решение Анны Мейер
  • Кушетка тёти Сони
  • Крылья
• Вторая книга рассказов. — М.: Скорпион, 1910
  • Подвиги Великого Александра
  • Повесть об Елевсиппе
  • Нежный Иосиф
• Третья книга рассказов. — М.: Скорпион, 1913
  • Путешествие сэра Джона Фирфакса
  • Рассказ о Ксанфе, поваре царя Александра, и жене его Калле
  • Высокое искусство
  • Нечаянный провиант
  • Опасный страж
  • Ванина родинка
  • Мечтатели
• Покойница в доме. Сказки: Четвёртая книга рассказов. — СПб.: Издание М. И. Семёнова, 1914
• Зелёный соловей: Пятая книга рассказов. — Пг.: Издание М. И. Семёнова, 1915
• Военные рассказы. — Пг.: Лукоморье, 1915
• Антракт в овраге. Пг.: Издание М. И. Семёнова, 1916
• Девственный Виктор. — Пг.: Издание М. И. Семёнова, 1918
• Бабушкина шкатулка. — Пг.: Издание М. И. Семёнова, 1918
• H. К. Рерих. — М.: Из-во Всероссийского Комитета Помощи Инвалидам Войны при ВЦИК Советов, 1923

• Дневник 1905—1907 гг. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2000
• Дневник 1908—1915 гг. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2005
• Дневник 1934 г. — Изд. 2-е. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2007

• 20—22 октября 2022 года в Санкт-Петербурге, в Институте русской литературы (Пушкинский Дом) РАН прошла международная научная конференция «Миры Михаила Кузмина: к 150-летию со дня рождения», посвящённая памяти Николая Богомолова, исследователя творчества Кузмина^[42].