Синтаксис русской поэзии XVIII века

Тенденция к значительному сокращению длины фразы, обычно отмечаемая в качестве яркой приметы «нового слога» в русской литературе, не находит отражения непосредственно в литературном материале, если говорить об объёме предложения, выраженном в количестве занимаемых им стихов, а не слов: от Ломоносова к Карамзину средняя протяжённость предложения составляет примерно три стиха, и не только не убывает, но возрастает, достигая максимума у Г. Р. Державина и А. Н. Радищева. Длина предложения, выраженная в количестве слов, уменьшается в 1,5—2 раза при сопоставлении силлабического синтаксиса А. Д. Кантемира и построения фраз классицистами (исключая Радищева) и сентименталистами. При сопоставлении од Ломоносова и посланий и песен Карамзина обнаруживается, что разница в средней длине фразы, выраженная в количестве знаменательных и незнаменательных слов, у этих авторов составляет одно слово, причём самое длинное предложение Карамзина (143 слова и 34 строки) превышает максимумы Кантемира и Ломоносова (133 и 134 слова, 18 и 12 строк соответственно), уступая только 156-словной фразе Тредиаковского. Если сопоставлять выявленные средние размеры с длиной предложений в прозе XVIII столетия, то длина стихотворного высказывания оказывается, несмотря на преобладание в поэзии рассматриваемого периода многочастных сложных построений, в среднем меньше того же показателя в прозе, но будет преувеличением делать на этом основании вывод о «синтаксической неразвёрнутости стихотворной речи» как о некой общепоэтической тенденции^[2], так как не менее 2/3 конструкций в стихах, по крайней мере XVIII века, представлены сложными и осложнёнными моделями^[1].

Объяснение взаимосвязи противоречащих, на первый взгляд, друг другу тенденций следует искать в области метрики и строфики. С одной стороны, Карамзин и Дмитриев гораздо реже используют популярное у предшественников десятистишие. С другой стороны, сентименталисты, наряду с коротким катреном, тяготеющим к совпадению с границами предложения, часто прибегают к вольным строфическим композициям, которые освобождли поэтов от необходимости соизмерять протяжённость предикативной единицы и строгой строфической формы. Державин, не питавший пристрастия к астрофическому типу построения текста, активно экспериментировал не только с одической строфой, но также с шестистишиями и семистишиями, что, очевидно, также способствовало удлинению размера предложения, в сравнении с ломоносовским, и приближению его к силлабическому показателю. Радищев, в основном писавший десятистишиями, добивается, как и Державин, увеличения словного объёма одической фразы, насыщенной ораторскими интонациями и многочастными построениями с подчинением и бессоюзием^[1].

Длина предложения была тесно связана с границами строфы и с метрической схемой: на протяжении XVIII столетия самыми популярными стихотворными размерами были ямбы — шестистопный, четырёхстопный, затем (у Сумарокова, Хераскова, Карамзина и Дмитриева) также вольный. Ямб шестистопный и вольный — размеры, которые требуют длинных строк, поэтому их более сложный, чем у короткого четырёхстопного ямба, ритм обусловливает увеличение количества слов во фразе. За шестистопным ямбом был прочно закреплён «высокий» ореол метра, которым писались героические эпопеи, поэмы и трагедии, что также обязывало автора подчиняться традиции монументально и сложно устроенного текста даже при создании «средних» и «низких» жанров^[1].

Тем самым можно говорить, что в течение XVIII века жанрово-стилистическая динамика оказала на фразовые размеры меньшее влияние, чем на отличающиеся консерватизмом метрические схемы и строфические формы^[1].

Поэтический синтаксис XVIII века — эпохи классицизма и сентиментализма — отличается активным обращением к сложным предложениям (в среднем 58 % от общего числа конструкций), из которых более половины — многочастные с одним или разными видами связи образования. Силлабическая поэзия использовала сложные конструкции в среднем в 70 % от общего количества предложений; пришедшая ей на смену силлабо-тоника снизила этот показатель до 60 %, но классицисты второго поколения (М. М. Херасков, Державин, Радищев) в своих одах повысили этот показатель до прежнего уровня; затем сентименталисты более существенно, чем поэты середины века, ослабили роль полипредикативных конструкций, сократив их относительную долю до 56 % (К. М. Карамзин) 49 % (Д. И. Дмитриев). Тем самым замена силлабики силлабо-тонической системой, освоение поэтами все более разнообразных техник стиха (размеров, метрических схем, разностопности, полиметрии, спектра рифм и клаузул), как и переход от высоких жанров к средним, сопровождались сокращением активности сложных предложений в стихотворной речи, причём этот процесс шёл параллельно с формированием нового прозаического слога и даже несколько опережал его^[1].

Сложносочинённые предложения из двух и более частей составляют не более 6 % всех конструкций, а сложноподчинённые встречаются почти в два раза чаще (15 %). На долю бессоюзия приходится примерно пятая часть контекстов; сложные предложения с разными видами связи в среднем составляют около 25 %. Эти количественные показатели свидетельствуют о стремлении поэтов, которые используют классический «синтаксический» тип фразы, разнообразить как ритмо-мелодическое движение стихотворного текста, так и его сложно организованную семантику, достаточно активно насыщая поэтическую систему не только ассоциативно-сопоставительными и перечислительными смысловыми соответствиями, но и отношениями атрибуции и обусловленности. «Выравнивающие» и «сополагающие» строки по смыслу соединительно-перечислительные и сопоставительно-противительные отношения в сфере сочинения составляют в среднем около половины, а среди бессоюзно оформленных — треть контекстов^[1].

Силлабический стих, в первой трети XVIII века чаще представленный 13-сложником или 11-сложником, демонстрирует пристрастие к сложным конструкциям (Кантемир — 80 % всех предложений), но Тредиаковский и Сумароков допускают простые предложения в своей более разнообразной по количеству слогов силлабике уже в 40 % репрезентаций. Шестистопный ямб, который обслуживал у истоков русской силлабо-тонической поэзии почти все большие и малые поэтические жанры и относился к длинным размерам, только в 36 % контекстов строился по простым, однако почти всегда осложнённым обособлениями и обращениями моделям, с многочисленными однородными рядами. Во второй половине века Херасков и Державин ещё более усложняют синтаксис шестистопного ямба, но к концу столетия Карамзин и Дмитриев до половины конструкций в этом размере строят по простым и не столь перегруженным обособленными оборотами моделям, нередко прибегая к сочинительным и бессоюзным рядам однородных членов^[1].

Второй по степени популярности четырёхстопный ямб, несколько менее «лёгкий», чем шестистопный ямб, в начале освоения русскими классицистами, медленно эволюционировал в направлении некоторого упрощения синтаксической организации. В ещё одном широко распространённом размере — неравностопном ямбе — также преобладали сложные построения. Ещё более сложен вольный хорей. Сложность построения демонстрируют экспериментальные для XVIII столетия размеры: трёхстопный хорей, анапест, логаэд, гекзаметр, пентаметр и др. Простые предложения, напротив, часты в полиметрических композициях^[1].

Важнейшей закономерностью композиционно-синтаксической организации стихотворных текстов является сложное построение большинства нечётных по количеству строк и вольных строфических форм. Преобладающими типами строфы в XVIII столетии оказываются катрен и одическое десятистишие. С одностишиями как уникальным явлением и двустишиями русская поэзия познакомилась благодаря сентименталистам. Трёхстишия и пятистишия как нечётные по количеству строк образования отличаются гораздо более сложным построением (в них лишь до 30 % простых конструкций) и не претерпевают динамики на протяжении века. Четырёхстиший становится больше, и этот тип строфы отражает происходившие в поэтическом синтаксисе изменения, так что среди катренов Карамзина и Дмитриева преобладают, в отличие от классицистического этапа, простые конструкции. Шестистишия разнятся: если у Кантемира, Хераскова и Державина они почти всегда сложны, у Ломоносова половину предложений в секстинах уже составляют простые, но чаще осложнённые обособленными оборотами и увеличенные за счёт однородных рядов конструкции. Семистишия, привнесённые Тредиаковским и Сумароковым, оказываются нейтральны к использованию простых и сложных предложений, так как нечётное количество строк и более сложная, чем у чётных строф, рифмовка заставляют поэтов делить септимы на два предложения. Структура восьмистиший оказывается в среднем «легче», чем секстин, в поэзии Ломоносова, Сумарокова и Карамзина, которые упрощают их синтаксическое строение в сравнении с силлабическим этапом; но Херасков, Державин и даже Дмитриев, наоборот, выстраивают октавы как преимущественно сложные строфы в стремлении отличить восьмистишия от простой суммы катренов. Девятистишия построены очень сложно, они имеют сложное синтаксическое строение; простые, но, как правило, осложнённые обособленными оборотами, обращениями и нагруженные однородными рядами конструкции составляют в десятистишиях не более трети по сравнению с преобладающими многочастными. Ломоносов членит децимы на два и более простых предложения чаще, чем его последователи-классицисты. Дмитриев и Карамзин несколько упрощают построение десятистиший, экстраполируя демократизирующую поэтический синтаксис тенденцию и на строфу с одическим ореолом^[1].

Астрофические стихотворения близки по своим синтаксическим характеристикам и к более сложным восьми-, десяти- и двенадцатистишиям, претерпевая эволюцию в направлении более заметного упрощения только в поэзии Тредиаковского и сентименталистов (вероятно, по аналогии с катренами). На этом фоне вольные композиции стремятся к большей простоте уже в поэзии Ломоносова^[1].

Отдельные жанры отличаются стабильностью синтаксической организации: например, ода как «высокий» жанр неизменно сложна, особенно духовная; также сложным построением отличаются гимны, эпистолы, сатиры, кантаты, сонеты. Идиллия, эклога и песня, романс, относящиеся к «средним» жанрам, уже более насыщены простыми и короткими предложениями. Простые предложения преобладают в балладах и баснях. Другие жанры значительно изменяют свой синтаксический облик на протяжении XVIII века: упрощается построение посланий, элегий, эпиграмм и внежанровых стихотворений. Интересен своей жанровой и синтаксической противоречивостью мадригал, традиционно считающийся «низким» жанром, но сложно устроенный в синтаксическом плане^[1].