Синтаксис произведений В. К. Тредиаковского

В общей структурной типологии предложений, используемых Тредиаковским в авторских стихотворениях, соотношение простых и сложных предложений — 35 % к 65 %, что соответствует данным показателям у М. Ю. Ломоносова, но значительно отличается от синтаксических характеристик произведений А. Д. Кантемира, с его сложно устроенным пространным силлабическим построениям сатир. Отличия касаются также типов синтаксической связи, предпочитаемых Тредиаковским при организации сложных структур: например, почти в два раза у Тредиаковского, в сравнении с кантемировским сатирическим дискурсом, меньше сложноподчинённых предложений; пятую часть всех конструкций составляют более характерные для разговорной речи бессоюзные сложные предложения: ~ 13 %, 22 %, 17 % соответственно составляют бессоюзные двучастные и многочастные предложения у Кантемира, Тредиаковского и Ломоносова. Тредиаковский, известный своей эмоциональностью в построении поэтической фразы, склонялся к сочинению и параллелизму элементов текста^[1].

Соотношение сложных предложений из трёх и более частей с разными типами связи в стихотворных произведениях Кантемира, Тредиаковского и Ломоносова — 42 %, 27 % и 24 %. Случаи соподчинения или последовательного введения нескольких придаточных у Тредиаковского более редки. Различные значения обусловленности, помимо сложноподчинённых предложений, у Тредиаковского часто выражаются бессоюзными: «Храни, мы благодушны; Вели, се мы послушны»^[2]. Среди наиболее известных корпусов поэтических текстов XVIII века корпус текстов Тредиаковского оказался на первом месте по длине предложения. В одном из поздних поэтических текстов «В крайностях терпение пользует», когда Тредиаковский перешёл с позиций демократизации поэтического слога на архаизаторские тенденции, обнаруживается предложение, состоящее из 156 слов^[1].

На фоне старшего современника Кантемира Тредиаковский уже более активно использовал такие разновидности односоставных предложений, как инфинитивные, безличные, назывные предложения: «Красное место! Драгой берег Сенски! / Где быть не смеет манер деревенски…»^[3]; «Ну! что ж мне ныне делать? коли уж так стало?»^[4]. Стихотворные опыты Тредиаковского (в особенности элегия и оды) наполнены яркой эмоциональной мелодикой предложений с ирреальной модальностью (оптативными, побудительными), а также вопросительными и восклицательными высказываниями: «Чем ты, Россия, не изобильна? / Где ты, Россия, не была сильна?»^[5]. Один из частотных приёмов Тредиаковского — цепочки риторических эмоционально-оценочных обращений:

Со стенанием в слезах Вселенная ныне:
О матерь Отчества Российска!
О императрица! о дева!
О эвропска честь и азийска!
О Петрова чистый плод древа!
…Но, о сердец наших всех пламень!
О Элисавета Петровна! …
Чад российских о матерь высока!^[6]

Сопоставительное исследование на материале научной прозы «синтаксических портретов» Тредиаковского, Ломоносова и Сумарокова выявило тяготение Тредиаковского к использованию причастных и деепричастных обособленных оборотов^[7]. Нанизывание предикативных единиц и вторично-предикативных синтагм усиливает компрессию текста и позволяет иным образом, чем в виде подчинения придаточных, ввести в высказывание гипотаксические логические связи. Абсолютные обособленные обороты, усвоенные русскими писателями под влиянием в первую очередь французских образцов, у Тредиаковского являются маргинальными. Синтаксический «беспорядок», вносимый в линейную синтагматическую цепочку подобными компонентами, помогает моделировать в поэзии ассоциативные сближения, внутреннюю речь, часто лишённые полноты и грамматической координации^[1].

Тредиаковский, призывавший писать простым слогом, избегая тяжеловесных конструкций, «тёмных» славянизмов и латинизмов, ориентироваться на «лёгкие» французские фразы, довольно активно в своих одах и переложениях псалмов пользуется грамматическими архаизмами. В языке как раннего, так и позднего Тредиаковского находят применение постепенно устаревающие синтаксические явления: обращение в форме вокатива («Увы, мой Петре!.. Увы, цвете и свете!..»^[8]), архаичные формы глаголов и причастий («Есмь ещё на всяку нощь / Ложе плачем умываяй / И слезами напояяй, / Отчужден всего и тощ»^[9]), дательный самостоятельный («Тебе живущей, всё здесь цветёт, / Тебе хранящей, всё радуется, / Тебе бдящей, всё поспешает, / Тебе велящей, всё слушает…»^[10]), однородность главного и «второстепенного» сказуемого («То с волками смотрит псовы драки, / То медведя оными травя»^[11]). «Темнота» текста, которая затрудняет его восприятие, создаётся «беспорядком» словорасположения членов и частей конструкций, часто придающим фразе спонтанный характер^[1]: «Иной кинулся спешно тебе усретати, Другой начал пастися пред тебе с дарами, Третий какими б, думал, почтить тя словами…»^[12]; «Днесь тыя Божески дары, князю, зри вся, а благие свет души видя в оной, смертну тую быти Не речеши, и счастьем богам ся сравнити Не устыдишься»^[13].

В зрелые годы Тредиаковский в ходе переделки своих силлабических произведений в опыты с хореем значительно изменял синтаксическую организацию первых редакций. Церковнославянские грамматические образцы соседствуют у зрелого Тредиаковского с такими устно-разговорными чертами лирического дискурса, как эллиптичность («Часть в подарок сродникам, часть брату; / Благодетель ту б взял, говорит; / Ту несите куму; ту часть свату…»^[14]), «повышенная» субъективная модаляция и сегментация высказывания, воспроизводящие перебивы спонтанного потока речи. Одним из первых в русской поэзии Тредиаковский начинает использовать построения с именительным «представления», номинативные ряды, вставные и присоединительные конструкции^[1]:

Преславный град, что Петр наш основал
И на красе построил толь полезно,
Уж древним всем он ныне равен стал,
И обитать в нём всякому любезно^[15].

Жизнь? но не ста лет дольше^[16].

Авзонских стран Венеция, и Рим,
Бог — истинны его дела
И все пути его, суд правый, — Бог верен, а неправда зла…^[17]