Диалогизм

Слово диалогизм образовано от греческого др.-греч. διάλογος (diálogos — «разговор», «беседа», буквально «речь сквозь»/«речь между») с помощью суффикса -изм, образующего имена абстрактных систем, учений и принципов. В европейских языках производные от dialogus зафиксированы с античности в риторике и философии (диалог как жанр у Платона, Цицерона); однако самостоятельная теоретическая нагрузка понятия «диалогизм» связана с научными событиями XX столетия.

В историко-философской традиции термин утвердился в 1920-е годы для описания нескольких одновременно возникших, независимых друг от друга, но типологически родственных концепций («трёх Б»): Мартина Бубера (книга «Я и Ты», 1923), Михаила Бахтина, Франца Розенцвейга («Звезда спасения», 1921), а также Фердинанда Эбнера («Слово и духовные реальности», 1921) и Ойгена Розенштока-Хюсси. Существенную роль в институциональном оформлении этого направления сыграл кружок «Патмос» в Берлине (1919—1923). Именно тогда сформировалась идея о том, что подлинное мышление не монологично — оно всегда уже обращено к Другому и конституировано этим отношением.

В литературоведении и поэтике закрепление термина «диалогизм» в его бахтинском смысле происходило значительно медленнее. Само слово «диалогизм» было введено в научный оборот Бахтиным в конце 1920-х годов, по наблюдению исследователя В. Л. Махлина, — как терминологическая «вариация» ряда более ранних понятий («другость», «хоровая поддержка», «событие бытия», «причастная автономия»), намеченных ещё в незавершённом трактате «К философии поступка» (1921—1922, опубл. 1986)^[1].

В «Новейшем философском словаре» (под ред. А. А. Грицанова) диалогизм определяется как «направление в философии первой половины XX в., ставившее целью создание нового типа рефлексии на основе диалога — в качестве отношения к Другому как к „Ты“»^[2].

С точки зрения литературоведческой традиции наиболее авторитетное определение принадлежит самому Бахтину: диалогизм есть такое свойство слова и высказывания, при котором оно всегда «живёт на границе своего и чужого контекста» и конституируется через отношение к «чужому слову» — к ранее сказанному, к ожидаемому ответу и к «наддресату», трансцендентному участнику речевого обмена^[3]. Иначе говоря, любое высказывание есть звено в «цепи речевого общения»: оно не только отвечает на предшествующие высказывания, но и антиципирует возможные ответы, выстраивая себя в расчёте на «активное понимание» собеседника.

В западной исследовательской традиции понятие получило несколько конкурирующих трактовок. Цветан Тодоров, автор первой систематической монографии о Бахтине на французском языке («Михаил Бахтин: диалогический принцип», 1981), интерпретировал диалогизм прежде всего как риторическую и нарратологическую категорию, регулирующую отношения между голосами внутри текста^[4]. Кэрил Эмерсон и Гэри Сол Морсон в фундаментальном труде «Михаил Бахтин: создание прозаики» (1990) акцентировали этическое измерение диалогизма: подлинная диалогичность для Бахтина связана с незавершаемостью другого сознания, с признанием за ним «последнего слова» о себе самом^[5]. Майкл Холквист в монографии «Диалогизм» (1990) расширил понятие до общеонтологического принципа, указывая, что у Бахтина диалогичность есть не просто свойство текста, но условие любого акта восприятия и понимания^[6].

В русскоязычном литературоведении наиболее системное осмысление диалогизма принадлежит Вяч. Вс. Иванову, С. Г. Бочарову, Л. А. Гоготишвили и В. Н. Турбину. Л. А. Гоготишвили в монографии «Непрямое говорение» (2006) предложила разграничение диалогизма в широком (онтологическом) и узком (лингвистически-поэтическом) смыслах, показав, что «двуголосое слово» у Бахтина не совпадает ни с традиционной стилизацией, ни с интертекстуальностью в постструктуралистском понимании^[7].

Диалогизм в бахтинской трактовке занимает центральное место в разветвлённой системе понятий, которые сам Бахтин именовал «металингвистическими», то есть выходящими за пределы собственно лингвистики в область «подлинной жизни слова» в сфере диалогического общения.

Ближайшим «вертикальным» партнёром диалогизма выступает понятие полифонии — организации художественного мира, при которой «множество самостоятельных и неслиянных голосов и сознаний» не сводится к единой авторской монологической точке зрения, а сочетается «в высшее единство второго порядка»^[8]. Понятие полифонии введено Бахтиным применительно к романам Достоевского и противопоставлено монологизму — художественной стратегии, при которой один авторский голос иерархически подчиняет себе все прочие.

Фундаментальным инструментальным понятием в системе диалогизма служит двуголосое слово — такое слово, которое «имеет двоякое направление — и на предмет речи, как обычное слово, и на другое слово, на чужую речь»^[9]. Бахтин разработал подробную типологию двуголосого слова, различая однонаправленное и разнонаправленное двуголосое слово, а также активно-диалогическое («скрытая полемика»). Двуголосое слово принципиально отличается от прямой речи и несобственно-прямой речи, хотя формально может совпадать с ними.

Существенным дополнением диалогизма является концепция гетероглоссии (разноречия), изложенная в статье «Слово в романе» (написана ок. 1934—1935, опубл. 1975). Согласно Бахтину, язык не является монолитной единицей: он всегда «стратифицирован» — социально, профессионально, жанрово и идеологически. Роман как жанр конституируется именно через «художественно организованное социальное разноречие»^[10]. Понятие гетероглоссии тесно связано с диалогизмом: различные «языки» и стили внутри романа находятся между собой в диалогических отношениях, взаимно освещают и релятивизируют друг друга.

Не менее важна категория вненаходимости (exotopy) — способности автора или читателя занимать позицию, внешнюю по отношению к сознанию персонажа, видеть его «со стороны» и «завершать» образ в таких аспектах, которые сам герой не в состоянии охватить изнутри^[11]. Вненаходимость — предпосылка творческого диалога автора с героем; без неё невозможно ни художественное завершение образа, ни подлинное понимание другого сознания.

Наконец, с диалогизмом неразрывно связана теория речевых жанров, изложенная в одноимённом эссе (написано в 1950-е гг., опубл. 1979). Высказывание как единица речевого общения отличается от предложения прежде всего «адресованностью»: каждое высказывание конституируется своим «типическим представлением об адресате» и предполагает «активное ответное понимание». Речевые жанры — «относительно устойчивые тематические, композиционные и стилистические типы высказывания» — организуют диалогические отношения в разных сферах человеческой деятельности^[12].

Истоки бахтинской концепции диалогизма восходят к так называемому Невельско-витебскому кружку (1918—1924), в котором вокруг Бахтина группировались Л. В. Пумпянский, М. И. Каган, В. Н. Волошинов и П. Н. Медведев. В манифесте «Искусство и ответственность» (1919) Бахтин впервые формулирует принцип «участного мышления», отвергающий как отвлечённый теоретизм, так и чисто художественный эстетизм. В незавершённом трактате «К философии поступка» (1921—1922) разрабатывается онтология «события бытия» и категория «причастной автономии» как отношения я к другому.

В работах «круга Бахтина», вышедших в конце 1920-х годов под именами Волошинова и Медведева, диалогическая проблематика получила лингвистическое и социологическое измерение. Монография В. Н. Волошинова «Марксизм и философия языка» (1929) утверждает «социальную природу» слова и разрабатывает концепцию «чужой речи» как принципиально диалогической формы^[13]. Одновременно книга П. Н. Медведева «Формальный метод в литературоведении» (1928) полемизировала с русскими формалистами, указывая на социальную укоренённость жанра и слова.

Главным результатом этого периода стала книга Бахтина «Проблемы творчества Достоевского» (1929) — первое систематическое изложение концепции полифонического романа и диалогического слова.

После долгих лет фактического замалчивания (в 1929—1945 Бахтин находился сначала в ссылке, затем в Кустанае) его идеи получили институциональное признание с изданием второго, существенно расширенного варианта книги о Достоевском («Проблемы поэтики Достоевского», 1963) и монографии «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса» (1965). Книга о Рабле, написанная ещё в 1940 году в качестве диссертации, развивала концепцию карнавализации, возводимой Бахтиным к мениппейной сатире и народно-смеховой культуре.

В СССР интерпретациями Бахтина в этот период занимались В. В. Кожинов, С. Г. Бочаров, В. Н. Турбин, Вяч. Вс. Иванов. Журнал «Диалог. Карнавал. Хронотоп» (Витебск, 1992—2003) впоследствии стал главным изданием отечественного бахтиноведения. В 1996—2012 годах вышло Собрание сочинений Бахтина в 7 томах (М. : Русские словари; Языки славянских культур), снабжённое подробными научными комментариями С. Г. Бочарова, Л. А. Гоготишвили, Н. Л. Васильева и других.

Распространение бахтинских идей на Западе было во многом опосредовано деятельностью Юлии Кристевой, которая познакомилась с его работами в Болгарии ещё студенткой и по приезде в Париж (1966) представила его Тель-кельской группе. В статье «Бахтин, слово, диалог и роман» (1967) Кристева ввела бахтинский «диалогизм» во французский постструктуралистский дискурс, переосмыслив его в постструктуралистских терминах и предложив на его основе понятие интертекстуальности^[14].

В 1981 году Кэрил Эмерсон и Майкл Холквист опубликовали под названием The Dialogic Imagination английский сборник избранных работ Бахтина, ставший ключевым текстом для англоязычного бахтиноведения. В том же году вышла монография Цветана Тодорова Mikhail Bakhtine: le principe dialogique — первая систематическая работа о Бахтине на французском языке. В 1990 году одновременно появились две основополагающие англоязычные монографии: Dialogism Холквиста и Mikhail Bakhtin: Creation of a Prosaics Морсона и Эмерсон, установившие рамки для последующих дискуссий.

Заметную роль в западном бахтиноведении сыграли также Клайв Томсон (исследование «бахтинский диалогизм и интертекстуальность»), Кен Хиршкоп (монография Mikhail Bakhtin: An Aesthetic for Democracy, 1999), Кэтрин Кларк и Майкл Холквист (биография Mikhail Bakhtin, 1984), а также Брайан Пул.

Диалогизм как аналитический инструмент применяется при исследовании широкого круга текстов, прежде всего — романного жанра.

Сам Бахтин использовал концепцию для анализа романов Достоевского: в «Преступлении и наказании», «Братьях Карамазовых», «Бесах» он показал, как Раскольников, Иван Карамазов, Великий Инквизитор не являются «рупорами» авторской идеи, но несут полноценное самостоятельное сознание, вступающее в незавершённый диалог с другими голосами. Герои оказываются «субъектами», а не объектами повествования, и «последнее слово» о них не принадлежит автору^[15].

Полифоническую многоголосицу Достоевского Бахтин противопоставил «одноголосому» роману Толстого:

Самосознание и слово героя не становятся доминантой его построения при всей их тематической важности в творчестве Толстого. Второй голос (рядом с авторским) не появляется в его мире^[16].

Это положение вызвало академические дискуссии .

Категория гетероглоссии была применена Бахтиным к Диккенсу, «Мёртвым душам» Гоголя и романам Филдинга, в которых авторское слово расслоено пародийными, стилизованными и сказовыми пластами. Анализ «Маленьких Дорит» и «Домби и сына» позволяет проследить, как авторская ирония создаётся через «диалогизацию» чужих социальных языков^[17].

В более широкой перспективе диалогический анализ применяется к барочному роману (Сервантес, «Дон Кихот»), к авантюрно-бытовому роману античности, к мениппее, в которой Бахтин усматривал ранний полифонический жанр («Мениппея ставит последние вопросы… испытывает идею, идеолога и человека диалогически»^[18]), а также к прозе Рабле, чей «Гаргантюа и Пантагрюэль» рассмотрен сквозь призму карнавальной отменённости иерархий и смеховой релятивизации «официального слова». Диалогический принцип использовался исследователями применительно к текстам Тургенева (где выявляются скрытая полемика и «двуголосые» авторские конструкции)^[19], Чехова, а также к новейшей литературе — постмодернистскому роману, где диалогизм реализуется через цитатность, иронию и интертекстуальные отсылки.

В зарубежной критике диалогизм применялся к текстам Гёте («Фауст» как арена голосовой множественности), к роману XX века (Фолкнер, Джойс).

Одной из наиболее острых академических проблем бахтиноведения является атрибуция так называемых «спорных текстов», изданных в конце 1920-х годов под именами В. Н. Волошинова («Фрейдизм», 1927; «Марксизм и философия языка», 1929) и П. Н. Медведева («Формальный метод в литературоведении», 1928). Вяч. Вс. Иванов первым в 1970-е годы заявил об авторстве Бахтина, ссылаясь на прямые свидетельства; Кэтрин Кларк и Майкл Холквист в биографии Mikhail Bakhtin (1984) также атрибутировали тексты Бахтину. Ряд позднейших исследователей (В. М. Алпатов, «Волошинов, Бахтин и лингвистика», 2005; Ж.-П. Бронкар, К. Бот) настаивали на самостоятельном авторстве или совместном происхождении текстов; Брайан Пул поставил под сомнение исключительное авторство Бахтина. К концу 1990-х годов среди западных исследователей утвердилась «презумпция авторства Волошинова и Медведева» при отсутствии неопровержимых доказательств противного^[20]. Компьютерный стилистический анализ, проведённый в 2010-е годы, дал противоречивые результаты. Данная дискуссия важна для понимания диалогизма, поскольку именно в «спорных текстах» диалог получает развёрнутое лингвистическое обоснование.

Тезис Бахтина об исключительно монологическом характере прозы Толстого был оспорен рядом исследователей. Г. С. Морсон показал, что у Толстого существуют «протодиалогические» конструкции и что бахтинская оппозиция полифонии/монологизма в значительной мере определена его полемическими задачами, а не имманентными свойствами текстов^[21]. В русской критике Н. Д. Тамарченко и И. Л. Альми отмечали, что понятия «монологизм» и «диалогизм» у Бахтина не являются чисто дескриптивными: они несут ценностную нагрузку, что противоречит принципу нейтральности теоретического описания.

Ключевой предмет дискуссии — соотношение бахтинского «диалогизма» и понятия «интертекстуальности». Кристева сама признавала, что «переводит» бахтинский термин: «диалогизм» указывает на субъект-субъектное, живое взаимодействие между голосами и текстами, тогда как интертекстуальность — на структурные отношения между знаковыми системами вне субъекта. Ряд теоретиков (К. Томсон, Л. Перрон-Муазес) указывал на «редукцию» бахтинской концепции при этом переводе: снятие этической и онтологической составляющей диалогизма в пользу текстуальной семиотики^[22]. Сам Бахтин подчёркивал различие «диалогических» и собственно «языковых» отношений:

Логические и предметно-смысловые отношения, чтобы стать диалогическими, должны воплотиться, то есть войти в другую сферу бытия: стать словом, то есть высказыванием^[23].

Бахтин нередко рассматривал лирику как по преимуществу монологический жанр, противопоставленный диалогическому роману, что вызвало критику со стороны поэтологов. Сьюзан Гэрретт, Николай Тамарченко и другие указывали, что лирика не лишена диалогических измерений — адресованности, жанровой памяти, «чужого слова». В позднейших работах сам Бахтин признал наличие «хоровой поддержки» и «хоровой ценностной оплотнённости» даже в лирике, что свидетельствует об эволюции его позиции по данному вопросу^[24].

Ряд исследователей (К. Брэндист, К. Томсон, В. Л. Махлин) указывал на неустранимую этическую нагрузку бахтинского диалогизма, которая нередко игнорировалась в западных применениях термина в духе «постструктуралистской текстологии». По мнению В. Л. Махлина, бахтинский «диалогизм» как «причастная автономия» несовместим с идеей «стирания автора» и «смерти субъекта», характерной для «мышления 68-го года» во Франции^[25].

Бахтинская концепция диалогизма оказала значительное влияние на лингвистику дискурса и прагматику. Теория речевых жанров была воспринята как альтернатива соссюровской дихотомии языка / речи: речевые жанры существуют «между» системой и конкретным актом, они нормативны, но реализуются в конкретных высказываниях. В рамках функциональной лингвистики и социолингвистики понятие гетероглоссии применяется при исследовании переключения кодов, языковой вариативности и идеологических измерений речи.

В немецкоязычной традиции концепция диалогизма была соотнесена с «теорией коммуникативного действия» Ю. Хабермаса (понятие «идеальной речевой ситуации» как горизонта диалогического консенсуса) и герменевтическими концепциями Г.-Г. Гадамера (понимание как «слияние горизонтов» — своего рода диалогический акт)^[26].

В семиотике текста диалогизм был переосмыслен через призму концепций Ю. М. Лотмана. Лотман развивал идею культуры как «семиосферы», в которой «диалог» между разными семиотическими системами (текстами, языками, кодами) является механизмом порождения новых смыслов: «Текст в тексте» и «автокоммуникация» соответствуют, по Лотману, диалогической природе культурных высказываний^[27]. Пересечение концепций Бахтина и Лотмана стало предметом отдельной научной дискуссии (работы З. Г. Минц, Б. А. Успенского).

В нарратологии диалогизм получил применение в анализе «ненадёжного нарратора», полифонической организации нарративных голосов и «диалогической нарратологии» (Дж. Принс, В. Шмид). Вольф Шмид в «Нарратологии» (2003) использует бахтинские различия «одноголосого» и «двуголосого» слова для описания несобственно-прямой речи и несобственно-авторского повествования как принципиально диалогических явлений^[28].

В теории образования бахтинский диалогизм породил направление «диалогической педагогики» (работы О. Дисте, М. Скидмора), противопоставляющей диалогические учебные ситуации монологическим «опосредованным лекциям». Концепция «диалогической классной комнаты» предполагает, что подлинное понимание учебного материала достигается только в условиях реального речевого взаимодействия, учитывающего разность позиций участников^[29].

В культурологии диалогизм применяется при описании межкультурного диалога и при анализе гетерогенных культурных идентичностей. Идея Бахтина о том, что «в области культуры вненаходимость — самый мощный рычаг понимания», была воспринята как методологический принцип компаративистики и теории перевода: понять чужую культуру означает сохранить дистанцию, позицию «вненаходимого» наблюдателя, не растворяясь в ней^[30].