Синтаксис произведений А. Д. Кантемира

Кантемир тщательно относился к грамматическому оформлению собственных стихов, на что указывают частые авторские примечания к сатирам, которые нередко включают толкования «тёмных мест» в морфологии и синтаксисе стихов. Это указывает также на то, что поэт понимал «сложность» своих текстов, поэтому Кантемир создавал различные средства для оптимизации читательского восприятия не путём упрощения текста, а через постраничный комментарий как составную часть сатир^[1].

Синтаксис поэтических произведений Кантемира демонстрирует структурно-семантическую усложнённость — преобладание многокомпонентных предложений с контаминированной (включающей паратаксис и гипотаксис) и подчинительной связями. Предложения с одним грамматическим центром составляют пятую часть всех использованных Кантемиром конструкций, причём элементарных (простых неосложнённых) среди них 11 %^[1].

Наряду со структурным типом предложения его размер (объём, длина) составляет идиостиль Кантемира. Средняя длина предложения в количестве слов отличается наиболее высоким значением именно в поэзии Кантемира, тогда как средний размер предложения в количестве строк-стихов у Кантемира ниже, чем, например, у М. М. Хераскова или Г. Р. Державина, — в силу преобладания силлабического тринадцатисложника, который делает строку сатир длинной: объёмные кантемировские конструкции тяжеловесны внутри строк-стихов^[1].

Не менее 80 % текста Кантемира полипредикативно, переусложнено, поэтому для читателя представляет трудность «распутывать» синтаксические конструкции его текстов. Вместе с тем «если учесть, что русский литературный язык являл собой в его время лишь скопление необработанных глыб, то следует скорее удивляться тому, как гибко и чисто умел выражаться Кантемир хотя бы в части, и притом значительной, своих стихотворных произведений»^[2].

Силлабические строки с разным количеством слогов чаще заполняются осложняющими конструкциями разных видов, чем частями сложных конструкций, в сравнении с тринадцатисложниками, более склонными к скоплению придаточных предложений^[1]:

Греков против римска был всего защититель
Войска Архимед один, дивных вымыслитель
Орудий, поразив
Войско и превратив
В пепел, в прах флот воздушным
Огнем, уму послушным;
Хитростию и советы,
Оружие и наветы
Воспятив сопротивных,
В мужестве, в деле дивных^[3].

Изучение взаимосвязи архитектоники стихотворения Кантемира и его синтаксиса указывает на то, что построение астрофических произведений несколько сложнее, чем неравнострофных и редких у Кантемира тождественнострофических, — в среднем соответственно 13,4, 10 и 11 % простых элементарных, не осложнённых разнообразными видами обособлений, предложений, хотя вольные и равнострофные композиции вдвое чаще требуют усложнения стиха. Кантемир экспериментировал с катренами и секстинами, однако предпочитал астрофическое и неравнострофное построение, поэтому строфика не оказывала значительного влияния на размер пространного кантемировского предложения^[1].

Диахронический анализ поэтических текстов Кантемира позволил представить эволюцию поэтического синтаксиса отдельных жанров: ода — как при Кантемире, так и после него — самый сложно организованный жанр; синтаксис посланий проще (здесь сложных предложений в два раза меньше); далее по степени «упрощения» следуют внежанровое стихотворение, сатира, эпиграмма и басня^[1].

Рифмообразование у Кантемира совершается, согласно традиции вирш XVII столетия, во многом с опорой на гомеотелевтон, поэтому в сильных позициях конца строки чаще оказываются слова, морфологически (с точки зрения частеречной принадлежности) и синтаксически (как компоненты предложения) подобные, хотя стремление нарушить однообразие рифм уже отмечается (особенно в позициях имён)^[1].

Кантемир часто использует анжамбеманы, что влияло на «прозаизирование» мелодики его сатир. Частота переносов и инверсий, наряду с отсутствием строгого соблюдения в чередовании ударных и безударных слогов, дала основание В. К. Тредиаковскому писать о силлабике: «наши стихи все прозаичны и на стихи не походят», поскольку «ничего в себе стиховного, кроме слогов и рифмы, не имеют»^[4]. Кантемир, наоборот, в качестве похвалы русскому языку отмечал, что он «полную власть имеет в преложении, которое не только стих, но и простую речь украшает»^[5], подразумевая под этим свободу в порядке слов и возможности активно использовать инверсию. Свободная расстановка слов, широкое использование инверсии и дислокации зависимых элементов предложения были необходимы в первую очередь для соблюдения той силлабической схемы, которую Кантемир считал наиболее оптимальной для русского стихосложения (с обязательной цезурой после ударного седьмого или шестого слога в тринадцатисложнике)^[1].

Возможно, что Кантемир был первым русским стихотворцем, который активно использовал в сатирах, одах и песнях вводные, вставные и присоединительные конструкции, сегментированные (типа именительного или инфинитива темы) как новые для книжного слога аналитические построения, — возможно, под влиянием не только французского синтаксиса, но и русской разговорной речи:

Видел я многих, и неоднократно,
Которые, в старость достигше глубоку,
Горькие слезы с вздыханием лили…^[6]

В сатирах Кантемира обнаруживаются грамматические явления, которые восходят к оборотам латинского языка, синтаксические кальки, например, одиночное отрицание, свойственное также церковнославянским образцам, или accusativus cum infinitivo^[7]:

Когда вредить той кому лише сможет,
Вредит, никую имея причину;
Сильно в несчастье впадшему поможет
Достичь злу кончину^[8].

Нужно добродетелей звать того, другого,
От кого век не видал добра никакого,
И средь зимы провожать, сам без шапки, в сани,
Притворяясь не слыхать за плечми слух брани^[9].

В кантемировских предложениях обращает внимание большой удельный вес определённо-личных и обобщённо-личных предикативных единиц, а также общеотрицательных и частноотрицательных предложений: «Таковы слыша слова и примеры видя, / Молчи, уме, не скучай, в незнатности сидя»^[10]; «Тужить не напрасно / Можем, приближаяся к смерти повсечасно»^[11]. Безличные и инфинитивные конструкции редки, а назывные не используются. Вероятно, это обстоятельство, как и низкая употребительность неполных предложений, обусловлено влиянием романских и германских языков, которыми владел Кантемир. Неопределённо-личные предложения более активны, передают обычное положение дел, типичное в поведении людей: «Мало любят, чуть не все, истинну украсу»^[12]; «Так ли теперь говорят, так ли живут в людях?»^[13]. Большую роль в организации сатирического дискурса играют предложения, выражающие риторические восклицания, и вопросы, которые формируют нередко параллельные ряды^[1].

Среди сложных предложений, наряду с изъяснительными и атрибутивными, активно используются противительные, условные и следственные по значению конструкции, необходимые для «логического» построения полемического высказывания, например:

Я несчастливым тот день себе быть считаю,
Когда мне случится с ним сойтись, ибо знаю,
Что как скоро с глаз его сойду — уж готово
Столь злобное ж обо мне будет ему слово^[14].

Построение Кантемиром сложных многочастных конструкций происходит по законам периодической речи, с частотным использованием метафоризации, гиперболизации, иронии, каламбура, инверсии, эллипсиса, риторического вопроса или восклицания, для стилистического «повышения» слога сатир^[1].

К доминантам поэтического слога произведений Кантемира относится инверсия, эллипсис, лексический повтор, период и риторический вопрос. По мнению Н. В. Патроевой, активное обращение Кантемира к лексическому и грамматическому повтору, параллелизму, инверсии как приметам поэтического слога в сравнении с прозаическим восходит к античным образцам^[15].

Инверсия как самый распространённый приём и присущий поэзии способ версификации в некоторых случаях отступает в силлабическом стихе Кантемира перед стремлением к естественности выражения^[15]:

Учение, — говорит, — нам голод наводит;
Живали мы преж сего, не зная латыне,
Гораздо обильнее, чем мы живем ныне;
Гораздо в невежестве больше хлеба жали;
Переняв чужой язык, свой хлеб потеряли…^[16]

Лексический повтор (в том числе анафора, морфемный повтор), наряду с риторическим вопросом или восклицанием, используется Кантемиром в качестве экспрессивно-усилительного средства. Разнообразные виды повторов способствуют не только обогащению звукописи, ритмизации и украшению речи, но и производят такие эффекты, как ретардация, «нагромождение», «приращение» художественной информации о событии или персонаже^[15]:

Трудней то, неж пьянице вина не имети,
Нежли не славить попу святую неделю,
Нежли купцу пиво пить не в три пуда хмелю^[17].

Корневой повтор создаёт эффект парономазии^[15]:

Иной не хочет писать указ об отказе,
Что о взятках говоришь, обычных в приказе^[18].

Риторический вопрос, в том числе выражающий акт медитации, сомнение, является одним из излюбленных приёмов Кантемира^[15]:

…и что больше кстати
Нам здесь, смертным, как печаль?^[19]

Скажи мне (можешь бо ты!): всем всякого рода
Людям, давши тело то ж и в нём дух, природа —
Она ли им разные наделила страсти,
Которые одолеть уже не в их власти,
Иль другой ключ тому ручью искать нужно?^[20].

Поэтический текст Кантемира бывает столь насыщен средствами выразительности, что на небольшом пространстве текста могут совмещаться несколько тропов и фигур речи, например в данном отрывке встречаются гипербола, метафора, метонимия, инверсия^[15]:

… десница врачей щедра дала
Покров, под коим бежаща богина
Нашла отраду и уж воссияла
Европе целой луч нового света;
Врачей не умрет имя в вечны лета^[21].

В данном отрывке встречаются эллипсис, анафора, лексический повтор, асиндетон и полисиндетон^[15]:

Варлам смирен, молчалив; как в палату войдет —
Всем низко поклонится, к всякому подойдет;
В угол свернувшись потом, глаза в землю втупит;
Чуть слыхать, что говорит; чуть — как ходит, ступит^[22].

В данном отрывке встречаются метафора, метонимия, корневой и лексический повтор, риторическое обращение, риторическое восклицание^[15]:

Того вы мужа, что приятна зрите
Лицом, что в сладких словах, клянясь небом,
Дружбу сулит вам, вы, друзья, бегите! —
Яд под мягким хлебом^[23].

Обозначенные явления указывают на ориентацию Кантемира в поисках поэтического языка на различные языковые традиции — «свою» и «чужую», старую и новую. Возможно, Кантемир считал исходный эклектизм в вопросе создания нового слога неизбежным: отбор наиболее совершенного и адекватного художественной задаче из системы общеупотребительного языка слога совершается постепенно. При этом творческая биография Кантемира оказалась слишком короткой для завершения задуманного, поэтому завершить начатое им пришлось В. К. Тредиаковскому и поэтам следующих поколений: М. Ю. Ломоносову, Н. М. Карамзину, А. С. Пушкину^[1].

Сопоставление синтаксиса Кантемира с особенностями поэтического синтаксиса следующего периода в развитии русской поэзии показывает значительное увеличение доли осложнённых двусоставных предложений, односоставных предложений, а также сложных предложений с бессоюзием к середине и концу XVIII столетия. Данная тенденция, в том числе в тесной связи с тенденциями к постепенному уменьшению размера стихотворения и строфы в целом, указывает на стремление русского поэтического слога к поиску более экономных, чем сложное предложение, средств выражения, а также к разнообразию синтаксической палитры. Необходимо отметить, что попытку трансформировать синтаксическую палитру силлабики предпринял уже младший современник Кантемира — В. К. Тредиаковский, чья ранняя языковая программа была близка языковой программе Кантемира^[1].

По мнению Н. В. Патроевой, поиски Кантемира в области «грамматики поэзии» опередили своё время, оказавшись сродни не только течениям эпохи модернизма (заумь), но также новейшему этапу в развитии поэзии, вобравшему традицию в качестве индивидуально переработанной и постмодернистски трансформированной основы «необщего» выражения, когда автор самоиронично экспериментирует с формой^[1].