Главные члены предложения

Интерес к изучению многообразия синтаксических конструкций русского языка и прежде всего разных типов предложения обозначил противоречия между универсальным единством структуры логического суждения и разнородностью грамматических структур предложения. Требующей особенно неотложного объяснения казалась разница между двумя категориями предложений — личных, расчленённых и безличных, как бы лишённых подлежащего. Тем самым на первое место выдвигался логико-грамматический вопрос о подлежащем^[16].

Классовский рассматривает общую проблему предложения с логической и грамматической точек зрения. Для логики всякое суждение умещается в два члена — подлежащее и сказуемое. «Даже целые предложения, главные и придаточные могут, с логической точки зрения, быть не более как логическим подлежащим и сказуемым»^[18]. «В суждении, с логической точки зрения, все может быть и подлежащим и сказуемым, смотря по данному случаю, так сказать, по ударению на той или другой мысли»^[19].

Классовский вслед за философом Карповым особое значение в структуре суждения приписывает подлежащему: «Понятие коренное в суждении называется подлежащим, а выведенное — сказуемым. Если нет подлежащего, то нет и сказуемого, и наоборот… Суждения, будучи переводимы на язык, иногда выражаются и одним словом, напр., верится, думается, дремлется, рассветает и т. д. Но это — безличные и усечённые формы обыкновенных суждений. В действительности рассудка нет таких усечений и безличностей»^[20].

Классовский делает вывод, согласно которому теория об исключительной связанности подлежащего с формой именительного падежа несостоятельна^[21].

Классовский считает, что «безличные предложения» типа «Рассветает»; «Тошнит»; «Его убило громом» и т. п. «трудно считать бесподлежащными»^[22]. «Здесь зависимость свою от природы мы высказываем преимущественно посредством подлежащих неопределённых или заслоненных, так сказать, веществом предиката»^[23]. Предложения типа «Мне не спится», «Мне лень», «Мне жаль», «Можно», «Нельзя» и им подобные, называемые «безличными», «более чем стилистическая роскошь, более чем идиоматические обороты того или другого языка: они — целое отражение целой системы космологического объективизма, то есть системы мировоззрений, по которым природа не раздваивается на производителя и произведение». Здесь, говоря языком грамматики, подлежащее или представляется в виде неопределённого понятия «нечто», или в виде несмелого, как бы ненамеренного намёка на личную причину всех явлений, в отношении к ним внешнюю^[24].

Различия между типами безличных и личных предложений Классовский объясняет различиями отложившихся в них народных представлений. По Классовскому, эти представления «искони живут рядом». Абстрактно-метафизический, антиисторический и универсально-логический подход к объяснению генезиса разных типов предложений в русском языке здесь очевиден^[25].

А. А. Дмитревским было предложено отнести подлежащее к второстепенным членам предложения — дополнениям^[26]: «Дополнение, отвечающее на вопрос именительного падежа, называется подлежащим, или ближайшим дополнением; — отвечающее на вопрос винительного падежа без предлога — прямым дополнением, на вопросы всех других падежей, а равно и винительного с предлогом, — косвенным дополнением»^[27]. Наличие и продуктивность бесподлежащных предложений выступало как доказательство справедливости такой оценки^[28]. Дмитревский ссылается на то, что в русском языке множество разрядов безличных предложений обходятся без подлежащего, что из личных предложений далеко не все нуждаются в подлежащем. Учёный пишет: «Сказуемое есть неограниченный властитель, царь предложения: если есть в предложении, кроме него, другие члены, они строго ему подчинены и от него только получают свой смысл и значение; если нет их, даже подлежащего, сказуемое само собой достаточно выражает мысль и составляет целое предложение. Иначе сказать: и само предложение есть не что иное, как сказуемое или одно, или с приданными ему другими членами»^[29].

Дмитревский в доказательство мысли, что подлежащее — не главный член предложения, а имеет те же свойства второстепенности, что и дополнение, ссылается на описанный Ф. И. Буслаевым синонимический параллелизм следующих пяти конструкций: мне хочется — я хочу; его громом убило — его гром убил; наехало гостей — наехали гости; слышно музыку — слышна музыка; впереди его проехано у богатыря — проехал богатырь^[30]. Свидетельством в пользу признания подлежащего дополнением кажется Дмитревскому наличие придаточных дополнительных предложений в функции подлежащего^[31].

Учение о подлежащем как о «дополнении» не привилось в русском синтаксисе и стало лишь знамением времени, как одно из проявлений борьбы с традиционными схемами формально-логической грамматики. По итогам этой дискуссии, которая не поколебала «авторитета» подлежащего, школьно-логический синтаксис обогатился ещё одним разрядом придаточных предложений — подлежащным^[32].

Придавая основное, господствующее значение сказуемому и сказуемости, Дмитревский склонен расширять объём понятия «глагольности», или «спрягаемости», которое рассматривается им как синоним «сказуемости». Например, по его мнению, под влиянием «метафоризма языка» в тех случаях, когда сказуемым служит имя без глагола, это имя получает «вербальную форму или спрягаемость и само в себе уже заключает признак настоящего времени» (ср. земля — планета). Дмитревский делает следующее обобщение: «Сфера именного сказуемого не исчерпывается принятым утверждением, что оно стоит непременно в именительном падеже. Довольно часты употребления имён и в косвенных падежах с предлогом и без предлога в значении сказуемого: спрягаемость этих форм очевидна и из того, что оне легко заменяются настоящими глаголами, к значению которых оне „перенесены“»^[33].

По Дмитревскому, предложения «Земля — планета» и «Земля есть планета» «не равнозначущи», хотя и синонимичны, то есть различие между ними не только стилистическое, но и структурно-грамматическое. Подлежащее управляется сказуемым, хотя и нередко согласует его с собою. Дмитревский пишет: «Подлежащее, находясь под управлением сказуемого, часто и само оказывает на него влияние, выражающееся в согласовании сказуемого с подлежащим»^[31]. Согласование сказуемого с подлежащим, по Дмитревскому, «не есть общее правило» (ср. «Пришли Иван с Петром»). Помимо этого, далеко не всегда согласование — признак зависимости. «Не станем же мы в следующем примере: Пришла знакомая, Марья Ивановна считать знакомая словом подчинённым Марья Ивановна — потому, что оно согласуется с последним в роде, числе и падеже; всякий разберёт так, что, наоборот, Марья Ивановна подчиняется слову знакомая и служит к нему приложением. Согласование сказуемого как с подлежащим, так нередко и с дополнением означает не главенство подлежащего, тем менее дополнения, а то, что флексивное сказуемое является со всеми атрибутами, ему необходимыми для аттракции второстепенных членов: являясь с признаками лица, рода, числа и даже падежа, оно как бы раскрывает объятия для тесного примыкания к нему второстепенных членов»^[34].