Трудно быть богом

К началу 1963 года братья Стругацкие работали над финальным вариантом повести «Далёкая Радуга», параллельно Аркадий Стругацкий в одиночку работал над «Днями Кракена».

Первое свидетельство о будущей книге относится к 9 января, когда Аркадий Стругацкий пометил в дневнике: «нужна повесть о конкистадорах на другой планете»^[1]. Месяцем позже, 1 февраля, он уведомил брата, что «был вынужден» включить в издательский план «Детгиза» на 1964 год вещь под названием «Седьмое небо»: «Повесть о нашем соглядатае на чужой феодальной планете… Я план продумал, получается остросюжетная штука, может быть и очень весёлой, вся в приключениях и хохмах, с пиратами, конкистадорами и прочим, даже с инквизицией».

В том же письме говорилось о предварительной договорённости с альманахом «Искатель» напечатать повесть в двух последних номерах года^[2].

Ответ младшего брата обнаруживал колебания: Борис Стругацкий признавался, что терзается «противоречивыми намерениями: о чём писать — о том, что хочется (что-нибудь лёгкое, острое, забавное), или о том, что требует гражданская совесть (вдумчивое, злое, по возможности глубокое)». Замысел «Седьмого неба» он поддержал, но задался вопросом о сроках: приём соавторов в Союз писателей затягивался, а до его завершения оставить постоянную работу было нельзя^[3]. 6 февраля Аркадий Стругацкий сообщил, что повесть стоит в плане «Детгиза» уже «прочно», а потому сочинять её следует «быстро и легко»; он предлагал вернуться к испытанной схеме, при которой старший брат отсылает черновики, а младший их правит. Возражений не последовало — 11 февраля Борис ответил: «Меня этот вопрос интересует гораздо меньше, чем тебе, по-видимому, кажется. Напишем, конечно!»^[4]

Развёрнутый набросок сюжета Аркадий Стругацкий изложил 10 марта 1963 года:

Представления соавторов о тональности будущей книги разошлись. Борису Стругацкому она виделась «мрачной, но не без гумора». Подробное обсуждение он рассчитывал отложить до рабочей встречи, посвящённой чистовику «Далёкой Радуги»^[6]. К 19 марта его несогласие приобрело отчётливую форму: «Я против вещи легкомысленной и уж совершенно против эпохи географических открытий. К чёрту мушкетёров! Какое нам до них дело? Жизнь бьёт ключом, а мы будем писать о мушкетёрах!»^[7].

Три дня спустя старший брат дал замыслу новое рабочее заглавие — «Наблюдатель» — и отстаивал первоначальную идею с нарочитым пылом: «Не смей мне противоречить. Хоть одну-то повесть без современных проблем в голом виде. На коленях прошу, мерзавец! Шпаг мне, шпаг! Кардиналов! Портовых кабаков!». Борис парировал язвительно: «Приедешь — поспорим, и спор будет страшен»^[8].

Встречу назначили на 12 апреля в Ленинграде. Незадолго до неё, 4 апреля, Борис Стругацкий известил брата об окончании рассказа «Молитва», получившего по завершении черновика заглавие «Трудно быть богом»^[9].

В дальнейшей переписке план повести именуется «славным». 24 апреля к нему предлагается добавление: «Коммунары облегчают прогресс общества путём сохранения его лучшей части, его совести и разума». Тогда же возникает имя «дон Ребия»^[10]. Четырьмя днями позже Борис Стругацкий развил мысль:

В этом же письме для повести предлагался заголовок «Понедельник начинается в субботу»: подразумевались «мыслители, не знающие воскресений», ради которых действуют земные коммунары, — фразу предполагалось вложить в уста героя Руматы в финале^[11]. Как рабочее название оно фигурирует ещё 12 мая, когда текстом занимался один Борис Стругацкий. Примерно тогда же у Аркадия Стругацкого возник отдельный замысел повести о магах, к которой заглавие «Понедельник начинается в субботу» в итоге и перешло^[12].

Работа над «Наблюдателем» началась 2 июня 1963 года и шла стремительно. Уже 10 июня Аркадий Стругацкий писал матери, Александре Ивановне, что готовы пятьдесят семь страниц, то есть выходит по восемь страниц в день: «И работать интересно, потому что описывается по сути дела некоторое время из современной истории, только замаскированное под средневековье»^[13].

Первым читателем законченного черновика стала Елена, жена Аркадия Стругацкого, которая, по его словам, «очень ругалась»: неприятие вызвали фигура Руматы, «глупость авторов, их идеализм» и чересчур внятные отсылки к «нынешним обстоятельствам». В том же письме миссия землян в Арканаре впервые названа «Экспериментом». Сообщалось также, что рукопись сдаётся «на машинку», а «Рэбию придётся заменить, и кое-что добавить для ясности». Борис Стругацкий расценил отзыв Елены как «очень симптоматичный» и предложил дописать одну-две главы, поскольку «не получилось нагнетания, а потому не вышел и слом Руматы»^[14].

Окончательное заглавие «Трудно быть богом» закрепляется в переписке с 9 августа. К этому времени стало ясно, что по содержанию книга для «Детгиза» не подходит: «Вероятно, пойдёт в „Знание“ или в „Молодую гвардию“. Посмотрим»^[15]. В «Молодой гвардии» рукопись попала к заведующему отделом фантастики Сергею Жемайтису и редактору Беле Клюевой. Восторга первый вариант у них не вызвал, однако и «никакой крамолы» они в нём «не нашли». По предложению Клюевой авторы написали девятую главу с беседой Руматы и «профессионального мятежника» Араты — задача была сугубо прикладной: ввести в повествование «народного героя» и «крестьянское движение»^[16]. Замысел сборника, объединяющего «Далёкую Радугу» и «Трудно быть богом», отмечен в дневнике Аркадия Стругацкого 21 сентября. Доработка завершилась к 5 октября^[17].

Беловой вариант обсуждался 29 октября сослуживцами Бориса Стругацкого по Пулковской обсерватории и писателем Ильёй Варшавским, которому не понравился принцип невмешательства, а пролог и эпилог показались лишними^[18]. Аркадий Стругацкий 31 октября возразил, что обе эти части составляют «необходимое звено, связывающее Румату „небесного“ с Руматой „земным“ и без него повесть теряет в привязанности к Земле»^[19]. Сходные сомнения в уместности обрамления высказал позднее переводчик Дмитрий Брускин, сделавший, помимо того, ряд замечаний по сюжету и мотивировке поступков дона Рэбы^[20]. У пролога при этом собственная предыстория: он возник в 1962 году как самостоятельный рассказ «Дорожный знак» и лишь впоследствии вошёл в состав повести^[21].

Жанровая принадлежность произведения остаётся предметом расхождений. Сами Стругацкие называли его романом, и часть исследователей придерживается авторского определения; другие относят книгу к повести, ссылаясь на формальные признаки — единственного главного героя, сжатое до нескольких дней время действия и отсутствие побочных сюжетных линий.

Композиционно текст состоит из десяти глав, обрамлённых прологом и эпилогом. Есть два эпиграфа: первый взят из «Письма Абеляра другу» в переработке Лиона Фейхтвангера для романа «Испанская баллада» (перевод Н. Касаткиной и И. Татариновой), второй — из первого акта, третьей сцены пьесы Эрнеста Хемингуэя «Пятая колонна» (перевод Е. Калашниковой и В. Топер)^[22].

Повесть принадлежит к «полуденному» циклу — группе произведений, изображающих коммунистическое будущее Земли, чьи представители пытаются направлять историческое развитие иных планет. В ряду книг, где показаны такие попытки вмешательства, «Трудно быть богом» стоит второй; ей предшествовала «Попытка к бегству» (1962).

Против отнесения героев повести к прогрессорам возражал сам Борис Стругацкий:

Открывается книга земным эпизодом. Трое подростков лет 10-12 — Анка, Пашка и Антон — забрели в лес, где разыгрывают одновременно историю Вильгельма Телля и приключения соратников маршала Тоца, положившего начало Арканарскому королевству. Выстрел Антона из арбалета в кулёк на голове товарища проходит мимо цели. Анку возмущает бессмысленный риск. Затем подростки выходят к брошенной дороге, где бетонные плиты пошли трещинами, а въезд закрыт «кирпичом». Антон объявляет её «анизотропным шоссе» — таким, по которому можно двигаться лишь в одном направлении, — и уходит за знак. Пашка выбирает обходную тропинку с примятой травой^[26].

От пролога повествование отделяют примерно два десятилетия^[23]. В укромном месте, прозванном Пьяной берлогой, посреди Икающего леса сходятся трое резидентов: дон Кондор — он же Александр Васильевич, Генеральный судья и Хранитель больших печатей республики Соан; дон Гуг — постельничий ируканского герцога, выросший Пашка; и дон Румата, то есть Антон. Речь идёт об Арканаре, где события развиваются вопреки «базисной теории феодализма». Улицы заняли «серые штурмовики», хватающие всякого, кто хоть чем-то выделяется: образованность, ум, даже простая грамотность сделались смертельно опасны. Румата тратит огромные суммы на переправку книжников за рубеж. Королевский двор, ещё недавно слывший средоточием просвещённости, обезлюдел стараниями нового министра охраны короны — дона Рэбы, безвестного канцелярского служащего, за короткий срок ставшего первым лицом королевства и опустошившего арканарскую культуру^[24].

Антон доказывает Александру Васильевичу, что происходящее не укладывается в теорию и представляет собой откровенный фашизм, «когда звери ежеминутно убивают людей»^[28]. Старший и опытнейший из троих, дон Кондор призывает «оставаться коммунарами». Самого Румату тревожит другое: у ируканской границы пропал прославленный медик Будах, которого он рассчитывал вывезти в Империю, — вероятнее всего, учёного перехватили серые^[23].

Числясь в королевской гвардии, Румата пользуется положением, чтобы смягчать нравы. Так, ему принадлежит мода на носовые платки^[29].

Дальше дело не идёт: приучить арканарцев к гигиене и белью «естественным образом можно было только через женщин, а Румата и в этом отличался непозволительной для разведчика разборчивостью»^[30]. Существование в чужой шкуре превращается в непрекращающееся насилие над собой: воспитанник коммунистической Земли обязан держаться спесивым аристократом, расточать любезности презираемым донам Тамэо и Сэре — «жрущей и размножающейся протоплазме» — и грубить тем, кто вызывает уважение, вроде книжника Киуна^[23].

Свидание с доной Оканой, любовницей Рэбы, сулившее ценные сведения, обрывается бегством: землянин не выдерживает запаха немытого тела^[31].

Дома его ждёт Кира, дочь судебного писаря, которой страшно возвращаться к родным: отец ежедневно переписывает забрызганные кровью бумаги, а брат, служащий в штурмовиках, обещает извести книгочеев до двенадцатого колена. Румата объявляет прислуге, что девушка остаётся домоправительницей^[24]. Позже, узнав, что дона Окана по приказу министра предана огню, он в приступе вины пускается с бароном Пампой по кабакам, а возвратившись, вваливается к Кире:

В тот раз ему хватило сил остановиться^[23].

Во дворце Румата прибегает к старинной родовой привилегии — обувать правую ногу венценосных особ Империи — и докладывает королю, что вызванный лечить подагру доктор Будах схвачен, по всей видимости, людьми Рэбы. Реакция министра обескураживает: тот доволен и обещает представить медика в тот же день. За обедом сутулый старик, в котором Румата никогда не признал бы известного ему по сочинениям учёного, подносит королю только что изготовленное снадобье; монарх выпивает, предварительно заставив отпить самого лекаря. Обстановка в городе накаляется. Оставив Киру под охраной вооружённых слуг, Румата занимает пост у покоев наследника. Ночью министр двора в истерике возвещает об отравлении короля, но предпринять уже ничего нельзя: штурмовики закалывают десятилетнего принца и набрасывают сеть на самого дона. Очнувшись, он оказывается перед Рэбой. Из тяжёлого разговора выясняется, что настоящий Будах давно заточён в Весёлой башне — арканарской политической тюрьме, а самозванец погиб на глазах у Руматы. Землянину становится ясно, насколько коммунары проигрывают туземцам в искусстве интриги: он сам подсказал министру безупречный повод подвести к королю отравителя. Рэба сообщает, что королевство сделалось Арканарской областью Святого ордена под его, Рэбы, управлением — отныне он магистр и епископ; выясняя, демон перед ним или божий сын, министр склоняет благородного дона к сотрудничеству. Полученная охранная грамота позволяет Румате на обратном пути вызволить из Весёлой башни барона Пампу: тот, не раздумывая, бросился спасать друга и угодил в застенок сам. Дома ждёт горькая весть — ночью убит мальчик-слуга Уно^[23][24].

Успокаивая Киру, Румата обещает увезти её «далеко-далеко» — на Землю. При ней же происходит беседа с доктором Будахом, составляющая духовную вершину книги: сталкиваются религиозное и материалистическое понимание мира, а разговор сводится к вопросу теодицеи. Следом в доме появляется предводитель восстаний Арата Горбатый, в очередной раз выпрашивающий у «бога» «молнии» — земное оружие. Спор дона с крестьянским вождём касается уже иного: движется ли история человечества как направленная эволюция и сопутствует ли ей нравственное совершенствование. Разговор прерывают штурмовики. Румата хватается за меч, но Кира по неосторожности оказывается у окна и падает, сражённая арбалетным болтом^[23][24].

Лишь в последних строках выясняется, что обо всём этом рассказывает Анке повзрослевший Пашка. Догадавшись, чей приказ выполняли убийцы, обезумевший Румата отбросил запреты и с оружием в руках пробился ко дворцу: «Сначала растерялись, не знали, где его искать, но потом увидели… Словом, видно было, где он шёл». Город усыпили газовыми шашками с патрульного дирижабля, а самого Антона товарищи подобрали и вывезли на Землю, где он поселился в заповеднике, удит рыбу и почти ни с кем не разговаривает. Пашка признаётся, что его не отпускает детское воспоминание о дороге со знаком «кирпич»: «Будто есть какая-то связь… Шоссе было анизотропное, как история. Назад идти нельзя. А он пошёл. И наткнулся на прикованный скелет»^[33][23][24].

Публикация рукописи растянулась на полгода, что документировано дневниковыми записями Аркадия Стругацкого. Обложка сборника «Далёкая Радуга» существовала в макете уже к 17 января 1964 года, тогда как редактор Бела Клюева к этому времени ещё не дочитала «Трудно быть богом»^[35]. Месяцем позже, к 18 февраля, книга ушла в производство — с послесловием Рафаила Нудельмана^[36]. Первую вёрстку Аркадий Стругацкий отметил в дневнике 31 марта^[37], вторую, уже с иллюстрациями, — 22 апреля, в день, когда сборник подписали в печать^[38].

Из типографии книга вышла в июле 1964 года. Выпустило её издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» в серии «Фантастика. Приключения. Путешествия» стотысячным тиражом; повесть занимала страницы со 137-й по 327-ю, художественное оформление принадлежало И. Огурцову^[39].

Готовя повесть для седьмого тома «Библиотеки современной фантастики» (1966), редакция удалила ряд фрагментов. К намеренным сокращениям добавились типографские курьёзы: например, в одном месте «Арканар» превратился в «Анкару».

Следующая волна вмешательств пришлась на 1980-е годы и, судя по характеру подмен, была направлена на устранение параллелей с «реальным социализмом». Из обмена репликами Руматы и Киры — «— Барон Пампа — отличный товарищ. — Как это так: барон — товарищ?» — убрали слово «товарищ», заменив его на «мужика». Стихи «ультрапатриотического содержания» стали «стихами ультраарканарского содержания». Из фразы, начинавшейся словами «…И серые люди, стоящие у власти…», исчезли сами «серые люди». Оборот «весь народ в едином порыве» ужался до «все», а «гнев народный» уступил место «правосудию». Именно этот выхолощенный вариант расходился многотысячными тиражами, когда в 1980-е годы интерес издателей и публики к Стругацким резко возрос^[40].

Сам Борис Стругацкий оценивал положение дел в годы оттепели сдержанно: по его словам, цензура вела себя тогда «относительно вегетариански», о чём свидетельствовали и неоднократные переиздания, и включение повести в семитомник «Библиотеки современной фантастики». Тем не менее рубежом послужили именно «Трудно быть богом» и «Хищные вещи века» — после них путь соавторов к читателю заметно осложнился^[41].

Возвращение к редакции 1964 года произошло в «белом» собрании сочинений издательства «Текст»^[40]. Окончательную сверку провели составители полного собрания сочинений в 2012—2013 годах: получив доступ к авторской беловой рукописи, они обнаружили и устранили ещё шесть искажений, проникших в текст первого издания^[42].

История англоязычных изданий повести показательна для судьбы советской фантастики на Западе. Первый перевод, выполненный Вендейн Экерман и опубликованный в 1973 году издательством DAW Books, был сделан не с русского оригинала, а с немецкого перевода^[43][44]. Таким образом, на протяжении более чем сорока лет англоязычный читатель знал повесть только в двойном переводе.

Первый прямой перевод с русского, выполненный Оленой Бормашенко, вышел в 2014 году в чикагском издательстве Chicago Review Press в серии Rediscovered Classics с предисловием британского писателя Хари Кунзру^[45]. В апреле 2015 года британское издательство Gollancz выпустило этот же перевод в серии SF Masterworks^[46].

Западную рецепцию творчества Стругацких обобщил американский литературовед Стивен Поттс в монографии «Второе нашествие марксиан: Беллетристика братьев Стругацких», изданной в 1991 году^[47].

Народные массы, которым марксистская традиция отводила роль движущей силы истории, в «Трудно быть богом» на эту роль не претендуют. Образ Араты, предводителя восстаний, выдержан в романтическом ключе, как того требовал канон, однако авторская мысль состоит в ином: подобное сопротивление бесплодно. Надежду Стругацкие связывают с «книгочеями» — поэтами, учёными, изобретателями, теми, кто посреди «мира страшных призраков прошлого… являются единственной реальностью будущего». Логика здесь такова: даже режим, истребляющий носителей культуры, вынужден их терпеть из чистого расчёта, «чтобы не отстать от соседей». Покровительствуя науке и искусству, власть сама выращивает людей иного склада, которым нужна «атмосфера всеобщего и всеобъемлющего познания, пронизанная творческим напряжением». Число таких людей растёт, и рано или поздно они становятся силой, способной противостоять диктатуре^[41].

Ёмким символом этой мысли служит «анизотропное шоссе» из вводной новеллы: движение по истории возможно лишь в одном направлении — к братству и взаимопомощи, тогда как попытка повернуть вспять выводит к призракам прошлого, в мир насилия^[41].

Глубинный, экзистенциальный слой книги образован вопросами, определявшими духовные поиски всего XX века, — о праве на действие и о мере ответственности^[41]; сюда же относятся проблема личной вины и поведение человека перед лицом неотвратимого хода событий^[48]:216. Узловым эпизодом становится беседа Руматы с Будахом, где формулируется неразрешимое противоречие: переделать мир и человека одним усилием воли нельзя, но и предоставить всему идти своим чередом невозможно. Формально речь идёт о возможностях, ничем не ограниченных, — недаром звучит предложение «представьте себе, что вы Бог», — однако за этим без труда угадывается положение любого мыслящего человека в его повседневности. Тема безграничной ответственности проходит и через последующие книги соавторов, оставаясь для них центральной^[41].

Суть произведения Александр Зеркалов определял формулой, «простой, как всё значительное в искусстве: герои должны делать нравственный выбор»^[41].

Работа над повестью пришлась на исход «оттепели», когда сталинские репрессии впервые сделались предметом публичного обсуждения. Общественное сознание раскололось: одна его часть стремилась заглушить чувство вины и оправдать минувший режим, другая пыталась разобраться в природе сталинизма, вписав его в более широкий контекст тоталитаризма — понять истоки, внутреннее устройство и способы преодоления. Поворот к социальной проблематике наметился ещё в «Попытке к бегству» (1962), где людям будущего впервые противостоит не непокорённая природа, как в ранних вещах Стругацких, а враждебный общественный строй; «Трудно быть богом» вывела изображение тоталитарного общества на качественно иной уровень^[41].

Научно-техническая фантазия, обязательная для фантастики 1920—1940-х годов, здесь отступает: материалом служит земная история, и повествование насыщено приметами недавнего прошлого. За «серыми штурмовиками» без труда угадываются штурмовые отряды; сталинскую эпоху напоминают история «врача-отравителя» и выбитые пытками признания в шпионаже^[41]. Ещё прозрачнее была первоначальная фамилия министра: в ранних редакциях он звался дон Рэбия, то есть почти Берией наоборот. Сходство пришлось приглушить — по одной версии, на этом настояла редакция^[49], по другой — совет исходил от Ивана Ефремова^[50].

Наложение разных исторических пластов дало ещё один результат — гротескно-сатирический образ пороков, не привязанных ни к какой эпохе. Прежде всего это обывательское, мещанское сознание, чья природа почти не менялась на протяжении веков. «Серые штурмовики» дона Рэбы олицетворяют не только средневековое невежество и фанатизм, но и вневременну́ю «серость» — узость, посредственность, косность, отсутствие духовных потребностей вкупе с желанием перекроить мир по собственной мерке^{[48]:145—146}. Самодовольная тупость, не выносящая ни малейшего отклонения от усреднённой нормы, расчищает дорогу отлаженной машине подавления, где бюрократизм соседствует с пыточным ремеслом, доведённым до состояния точной науки. Человеку, который приводит этот механизм в движение, авторы подобрали исчерпывающее определение — «гений посредственности»: скромные умственные данные сочетаются в нём с редкостной изворотливостью и цепкостью, полным отсутствием нравственных преград и болезненным честолюбием; именно такой тип оказался самым опасным в минувшем столетии. Показательна и близость государственного насилия к уголовному миру — взаимная нужда друг в друге и готовность действовать сообща, что демонстрирует сговор Рэбы с Вагой Колесом^[41].

Убедительность всей этой смысловой постройки держится на стилевой работе и психологической точности характеров. Речевая палитра книги охватывает крайности: неуклюжее просторечие солдатни, стражи и монахов, канцелярский суконный язык чиновников, вычурная архаика «благородных донов», подобие блатной фени в разговоре Рэбы с Вагой Колесом. Отдельного упоминания заслуживают сочинённые авторами идиомы и речевые формулы — свидетельство высшего мастерства в обращении со словом; многие из них перешли в обиходную речь читателей, как церемонный зачин дона Сэры «не вижу, отчего бы благородному дону…»^[41].

С той же виртуозностью используется психологически насыщенная деталь, одним штрихом очерчивающая второстепенного персонажа: неловкая улыбка слуги Уно, короткие мягкие ручки капитана штурмовиков Абы. Богатство художественного мира обеспечено и сменой регистров — героического, лирико-романтического, комического. Земные пролог и эпилог добавляют повествованию объёма и не дают прочесть его как чистое приключенческое фэнтези^[41].

Язык, характеры и композиция в совокупности относят «Трудно быть богом» к «большой литературе», опровергая укоренившееся и в русской, и в мировой традиции представление о фантастике как о словесности второго сорта, упрощённой и по смыслу, и по форме^[41].

В прологе Антон произносит заключительную строфу гамлетовского монолога, а много позже переложит его на ируканский:

Два важнейших диалога — с Аратой и с Будахом — отзываются сценами из «Сна Джона Болла» Уильяма Морриса и притчей о «Великом инквизиторе» из «Братьев Карамазовых» Достоевского. Арканарский быт, живописный и одновременно отталкивающий своей грубостью, заставляет вспомнить «Хронику времён Карла IX» Мериме, а горечь сатиры, переходящей в трагедию, — Марка Твена и Свифта. Узнаваемы и герои: в бароне Пампе просматривается Портос, в Антоне-Румате — Дон Кихот. Заимствованные мотивы, однако, не самоцельны — они образуют фон, на котором по-новому решается тема исторического эксперимента^[51]:346.

Книга стала событием сразу после публикации, причём круг её поклонников не ограничился молодёжью, которой она предназначалась. Показательны итоги опроса, проведённого в 1967 году Клубом любителей фантастики МГУ: из 1400 отпрошенных ни одна группа не выдвинула иного фаворита — «Трудно быть богом» назвали лучшей и школьники, и студенты, и журналисты, и критики, и научные работники, и писатели-фантасты^[52].

Отклик Ариадны Громовой, появившийся вскоре после публикации, был доброжелательным^[41]. Идеологическая критика взяла слово с запозданием почти на два года, зато выступила согласованно: полемика 1966 года о судьбах фантастики строилась вокруг «Хищных вещей века» и «Трудно быть богом», и начало ей, по свидетельству исследователей, положила «подача сверху»^[53].

Открыл её 18 января Владимир Немцов. В статье «Для кого пишут фантасты?», напечатанной «Известиями», соавторам вменялись агитация против «интернациональной помощи отсталым народам», стремление сбить молодёжь с толку в понимании законов общественного развития и смакование «пьяных оргий и сомнительных похождений»^[54].

Та же газета вскоре предоставила трибуну академику Юрию Францеву: в статье «Компас фантастики» он поставил Стругацким в вину незнание и недооценку марксистско-ленинской теории, а соединение средневековья с чертами фашистской диктатуры счёл приёмом, сводящим познавательную ценность книги к нулю^[48]:216. Сам Борис Стругацкий впоследствии суммировал претензии кратко: Францев обвинил соавторов «в абстракционизме и сюрреализме», Немцов — «в порнографии»^[55].

Ответ последовал незамедлительно. 20 января в редакцию «Известий» написала переводчица Нора Галь, уличившая рецензента в прямой подтасовке. Немцов привёл как образец «фантастического жаргона» реплику из повести, умолчав о её природе:

Возражала она и против истолкования главной идеи повести: по Немцову, земляне бездействуют «во имя чистоты эксперимента», тогда как, по мнению Норы Галь, «в повести речь не о бесстрастном стремлении к „чистоте эксперимента“ — речь о невозможности экспортировать революцию!». Героев книги она характеризовала как «трагедию людей думающих и действующих, но понимающих, что историю творит не одна наша добрая воля»^[56]. Письмо осталось неопубликованным и увидело свет лишь в 1997 году^[41].

Единственным, кому дали высказаться печатно, оказался Иван Ефремов: 28 января «Комсомольская правда» поместила его статью «Миллиарды граней будущего»^[57]. Ефремов указал, что речь идёт не о литературных качествах, а об обвинении в идеологической неблагонадёжности:

Досталось оппоненту и за прочтение сцены с доной Оканой: усмотренную Немцовым «альковную эротику» Ефремов расценил прямо противоположным образом — эпизод, по его словам, «служит только полному отвращению от всякой сексуальности, если даже у читателя и было намерение позабавиться эротикой». Итог полемики он подвёл так: критик судит современную фантастику «с позиции своих давно скомпрометировавших себя взглядов, основанных на вкусовщине и непонимании сложности современных процессов общественного развития»^[57]. Общая же оценка книги в той же статье звучала недвусмысленно: «„Трудно быть богом“ я считаю лучшим произведением советской научной фантастики за последние годы»^[58].

Прочие письма в защиту соавторов — а их писали и знакомые, и незнакомые читатели — до газетных полос так и не добрались^[41].

Новая волна неприятия поднялась на исходе 1980-х годов со стороны литераторов и публицистов православно-патриотического направления. Персонажей, пытающихся в бесчеловечных обстоятельствах сберечь человеческое в себе и вокруг себя, они аттестовали «патологическими убийцами» — формулировка Ю. Макарова — и отвергали самую мысль о переустройстве мира людскими силами^[41].

Спокойный аналитический разбор начался только в 1990-е годы. Среди работ этого времени выделяются статьи С. Некрасова, сопоставляющего прозу соавторов с крупнейшими достижениями европейской философской мысли XX века^[49].

Суждения о книге оставили литераторы, публицисты и учёные:

• Всеволод Ревич видел в повести постановку вопроса, сохраняющего остроту десятилетия спустя:

В романе затронут один из самых кардинальных вопросов существования современного человечества — возможно ли, приемлемо ли искусственное, насильственное ускорение исторического процесса? <…> Мы ещё недостаточно насмотрелись на «кухарок», поставленных управлять государствами? Нам ещё недостаточно опыта экспериментов над собственным народом? Тогда вспомним Камбоджу, Афганистан, Эфиопию, Мозамбик, Северную Корею… Разве не эту модель — нищета, отсталость, моральный и физический террор — мы пытались распространить на весь земной шар

— ^[59]

• Валерия Новодворская читала книгу как прямое высказывание об СССР:

«Трудно быть богом» — удар по советской диктатуре в целом… Какое дивное сравнение реального арканарского тоталитаризма и мифического идеального мироустройства на Земле!

— ^[60]

• Александр Яковлев в записке Отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС обращал внимание на тот же подтекст:

При этом фашизм у Стругацких внеклассовый, он противопоставляется земному историческому фашизму, иначе говоря, это «необыкновенный фашизм», о возможности возникновения которого стало модно говорить в последнее время, проводя различные аналогии, делая весьма прозрачные намёки.

— ^[61]

• Историк Лев Клейн вспоминал о впечатлении от книги:

Больше всего на меня произвёл впечатление роман «Трудно быть богом» — о полёте прогрессоров в мир, где средневековье в апогее. С болью и счастьем узнавания я воспринимал его как описание нашей жизни. По таланту соизмеримо с Джорджем Оруэллом, но так живо, так смачно описать в деталях этот мир можно было только изнутри его — это могли сделать только российские люди. А философия и опыт прогрессоров были предостережением нашим радикалам демократии.

Первую попытку перенести повесть на экран предпринял режиссёр Алексей Герман спустя четыре года после выхода книги. Сценарий он писал вместе с Борисом Стругацким, на роль Руматы предполагался Владимир Рецептер. Разрешение на съёмки было получено в августе 1968 года. Работу над вторым вариантом сценария завершили 20 августа — а на следующий день советские войска вошли в Чехословакию. По воспоминаниям режиссёра, со студии ему ответили: «Алексей, забудьте думать про это кино. Мы вам советуем даже книгу куда-нибудь выкинуть, потому что — вы сами понимаете»^[62].

Борис Стругацкий впоследствии считал текст сценария утраченным. Однако фрагмент был напечатан в 2005 году в серии «Неизвестные Стругацкие», а полный текст вместе с сопроводительными документами обнаружился в 2020 году в Центральном государственном архиве литературы и искусства Санкт-Петербурга. Годом ранее сценарий вышел отдельной книгой в Париже^[62].

Когда в годы перестройки к экранизации вернулись, соавторы настаивали на советском режиссёре — предпочтительно Германе. «Совинфильм» тем не менее пригласил западногерманского постановщика Петера Фляйшмана, ставшего заодно и продюсером; сценарий написал лауреат «Оскара» Жан-Клод Каррьер^[63]. Из-за неуступчивости Фляйшмана Стругацкие отказались от контроля над производством, и готовая лента им категорически не понравилась^[62]. Узнав о запуске картины, Герман просил Госкино возобновить его собственный проект, побывал на съёмочной площадке в Киеве и встретился с немецким коллегой, однако договориться не удалось: тот не соглашался менять сценарий^[62].

Фильм создавался силами ФРГ, СССР, Франции и Швейцарии; Румату сыграл Эдвард Жентара. Сюжет далеко отошёл от книжного, а смысловая многослойность первоисточника свелась к рядовому фантастическому боевику^[41]. Ни у критиков, ни у поклонников Стругацких картина признания не получила.

Производство началось в 1999 году, натурные съёмки — годом позже в Чехии, где в окрестностях замка Точник выстроили Арканар; павильонные сцены снимались на «Ленфильме». Чтобы картину не путали с лентой Фляйшмана, она последовательно носила рабочие названия «Что сказал табачник с Табачной улицы» и «История арканарской резни», и лишь в 2011 году вернулась к авторскому заглавию^[62].

Работа растянулась почти на 14 лет. Герман умер 21 февраля 2013 года, успев завершить монтаж, озвучивание и подбор музыки; технические доделки закончил его сын. Мировая премьера прошла 13 ноября 2013 года на Римском кинофестивале, посмертно наградившем режиссёра «Золотой Капитолийской волчицей»; в российский прокат фильм вышел 27 февраля 2014 года и в марте 2015 года получил семь премий «Ника», включая награды за лучший фильм, режиссуру и мужскую роль (Леонид Ярмольник)^[62].

Картина передаёт атмосферу средневековья, но следует букве первоисточника лишь фрагментарно: по свидетельству Кармалиты, «Лёша говорил: „Надо затаптывать сюжет“, — вот так это и произошло»^[64]. Отзывы разделились: одни критики говорили о визионерском шедевре, другие упрекали фильм в эпатаже, избытке грязи и отсутствии внятного сюжета. Умберто Эко после просмотра заметил, что «после Германа фильмы Тарантино кажутся диснеевскими мультиками»; журнал «Мир фантастики», напротив, обвинил постановщика в неуважении к первоисточнику^[62].

Десятисерийную версию поставил Дмитрий Тюрин по сценарию Андрея Золотарёва и Теймура Джафарова; продюсером выступил Фёдор Бондарчук. Премьера состоялась 3 сентября 2026 года в онлайн-кинотеатре Wink; телевизионный показ был отдан каналу НТВ^[65][66].

Дона Румату сыграл сербский актёр Александар Радойичич^[66]. В картине снимались Сергей Безруков (дон Кондор), Фёдор Бондарчук (дон Куб), Никита Кологривый (барон Пампа), Фёдор Лавров (дон Рэба), Виктория Исакова (дона Окана), Виктор Добронравов (Будах), Ирина Паутова (Кира), Равшана Куркова (дона Кондор) и Владимир Юматов (король Арканара Пиц Шестой)^[65][67].

В картине планета получила название Кеплер-4077. Будах из арканарского мудреца превращён в землянина и отца главного героя, что даёт Антону личный мотив для командировки. Дон Кондор, действовавший у Стругацких в Соане, перенесён в Арканар и стал наставником Руматы. Внутренний разлад книжного героя авторы разделили между двумя персонажами: Антон остаётся идеалистом, тогда как Кондор давно разочарован^[63][68][69]. Открывает сериал сцена, в которой умирает безымянный наблюдатель в исполнении Леонида Ярмольника — аллюзия к экранизации 2013 года, где актёр исполнил роль Руматы^[63][70].

Критик Иван Афанасьев, отмечая добротность постановки и работу актёров — прежде всего Фёдора Лаврова, чей Рэба «страшен именно отсутствием ярко выраженного злодейства», — усматривает основную слабость в расхождении замысла и картинки: идеи Стругацких «о тщетности прогресса перед лицом массового невежества, о трагедии интеллигенции» проступают на поверхность и тут же тонут «в очередной эффектной драке», а слишком живописный Арканар мешает поверить в торжество серости^[63].

В 1990 году московское издательство «Прес-о-ФиС» выпустило комикс по мотивам повести; автор графической версии — художник Дмитрий Спивак^[71].

В 1975—1976 годах Аркадий Стругацкий написал по мотивам книги пьесу «Без оружия», которая с 1986 года периодически ставится разными театрами. Полностью пьеса была напечатана в журнале «Народное творчество» в 1991 году.

21 февраля 2000 года в эфире радио «Эхо Москвы» состоялась премьера радиоспектакля по повести. С 3 июля до 21 августа 2005 радиостанция повторила радиоспектакль. В 2008 году Борис Стругацкий дал согласие на трансляцию, и с 26 октября 2008 года спектакль транслировался в третий раз по воскресеньям после 13 часов. Над радиоспектаклем работали Светлана Сорокина — авторский текст, Сергей Бунтман — «исторические экскурсы», Сергей Пархоменко — барон Пампа, Владислав Флярковский — дон Рэба, Рамил Ибрагимов — дон Румата, Александр Шаврин — дон Кондор, Константин Кравинский — отец Кабани и Арата, Лев Гулько — дон Гуг. Звукорежиссёрами постановки были Сергей Игнатов и Александр Цернес.

Работа над радиоспектаклем началась осенью 1999 года. В 2008 году главный редактор Алексей Венедиктов отметил, что этот радиоспектакль «записали, в общем, для себя», но что он оказался очень удачным и Борис Стругацкий его похвалил^[72].

• Группа «Пилигрим» под руководством Андрея Ковалёва написала песню «Трудно быть богом» по мотивам повести^[73].
• Бард Екатерина Болдырева написала песню-фантазию от лица одного из жителей Арканара.
• Группа Wallace Band написала песню «Трудно быть богом»^[74].
• Название «Трудно быть богом» также носит одна из песен группы «Ария».
• Исполнитель Тим Скоренко написал песню «Дон Румата», вдохновлённую развязкой книги.

«Трудно быть богом (Hard to be a god)» — ролевая игра, действие которой разворачивается через два года после окончания сюжета книги. Разработчик — «Burut CT», издатель на территории СНГ — «Акелла». Релиз состоялся 18 октября 2007 года. Позже игру выпустили и в Steam (в 2015 году). Место действия — вымышленная планета Цуринака.