Пушкинскому Дому

Стихотворение написано 5 февраля 1921 года (окончательный вариант с заглавием датирован 11 февраля 1921 года). Впервые опубликовано в 1921 году во втором номере журнала «Дом искусств» (стр. 1―2)^[1].

Е. П. Казанович, сотрудница Пушкинского Дома, попросила поэта написать что-то в альбом Пушкинского Дома. А. А. Блок отметил это в дневниковой записи от 5 февраля 1921 года, там же записан черновой автограф стихотворения. Е. П. Казанович в тот день записала в дневнике:

Звонила Блоку, прося его написать что-нибудь в альбом, который я предназначаю Пушк(инскому) Дому; один я уже завела, и в нём уже есть записи некоторых московских литераторов и учёных, и наших здешних. Но для поэтов и художников я отыскала другой, тоже старинный, но лучше первого. Блок обещал и думаю, что не для того только, чтобы отделаться^[1].

Стихотворение прервало длительную паузу в творчестве поэта. По его словам, до него он не писал стихов несколько лет. Содержание стихотворения исследователи связывают с составляемой в те же дни речью «О назначении поэта», в частности с размышлениями поэта об А. С. Пушкине^[2].

Внесено в альбом Пушкинского Дома 19 марта 1921 года. Оно было первым в альбоме. После него вписали свои стихотворения другие поэты: А. А. Ахматова, А. Белый, М. А. Кузьмин, О. Э. Мандельштам и др.

Поэт не включал стихотворение в свои публичные выступления. Единственный отзыв о нём, написанный при жизни поэта, сохранился в письме его матери А. А. Кублицкой-Пиоттух к М. П. Ивановой 16 февраля 1921 года: «Саша написал стихи о Пушкине для Альбома Пушкинского Дома в Академии наук. Стихи мне нравятся». Оно также упоминается в стихотворении А. А. Ахматовой «Он прав — опять фонарь, аптека…».

До 1921 года Пушкинский Дом находился на Университетской набережной (дом 5), фасадом выходил на Неву. На той же набережной — статуя Сфинкса. На другом берегу почти напротив него располагалась Сенатская площадь, где стоял памятник Петру I, который упоминается в стихотворении^[1].

Образа Пушкина как такового в стихотворении нет. Он воплощён в звуках и образах, в которых поэзия гармонично соединяется с реальностью; гармонический звук — след поэта в мире. Всё, что напоминает лирическому герою о Пушкине, даже просто его имя, становится для него музыкой. М. В. Серова рассматривает лирический сюжет стихотворения как «развёртывание имени» Пушкина, его воплощение в Пушкинском Доме — символе русской культуры и знаковой части Петербурга (наряду с Невой, Сфинксом, Медным всадником и пр.). А. А. Блок обращается к Пушкинскому Дому как к месту хранения наследия поэта и исторической памяти русской культуры^[3].

Известно, что А. А. Блок планировал назвать свой следующий (неосуществившийся) сборник «Чёрный день». В четвёртой строфе стихотворения также появляется образ чёрного дня: «Как мы чёрный день встречали / Белой ночью огневой»^[2][1]. «Чёрный день» трактуется как символ хаоса, исторических катаклизмов. Антитеза «чёрный день» — «белая ночь» объясняется как переворачивание представлений о добре и зле, приводящее мир в состояние дисгармонии^[3].

По словам Г. Ш. Чамсединовой и Е. И. Орловой, А. А. Блок, вначале увлёкшийся идеями революции и поверивший, что она принесёт стране обновление и свет, к концу жизни разочаровался в ней, воспринимая изменения в обществе как возврат к ещё более жестокому полицейскому режиму. Он увидел, что чиновники от новой власти посягают на свободу творчества. Личную несвободу он описывает как отсутствие воздуха («Дышать нечем. Душно»), то же отсутствие воздуха, по его мнению, убило А. С. Пушкина. В дневнике А. А. Блок писал: «Под игом насилия человеческая совесть умолкает; тогда человек замыкается в старом; чем наглей насилие, тем прочнее замыкается человек в старом». Стихотворение Пушкинскому Дому стало для поэта таким обращением к «старому», то есть к незыблемым ценностям прошлого, воплощённым для него в поэзии и образе А. С. Пушкина^[2][4].

Пушкин! Тайную свободу

Пели мы вослед тебе!

Дай нам руку в непогоду,

Помоги в немой борьбе!

Мотив «тайной свободы» восходит к стихотворению А. С. Пушкина «К Н. Я. Плюсковой», в котором есть такие строки: «Любовь и тайная свобода / Внушали сердцу гимн простой, / И неподкупный голос мой / Был эхо русского народа»^[1]. А. А. Блок понимает тайную свободу, прежде всего, как свободу творчества, независимость поэта от власти и общества^[4].

Образы ночной тьмы и непогоды в стихотворении трактуются как символы беды, постигшей Россию^[5].

Что за пламенные дали

Открывала нам река!

Но не эти дни мы звали,

А грядущие века.

К. И. Чуковский комментировал эту строфу так:

Но, конечно, революция, которую он пел, была не та революция, которая совершалась вокруг, а другая — подлинная, огненная. Едва только ему показалось, что совершающаяся вокруг не похожа на воспетую им, что это не ветер, но штиль, который только притворяется ветром, он отрёкся от неё навсегда и снова стал томиться о ветре^[6].

В финале стихотворения звучит мотив прощания^[5]:

Вот зачем, в часы заката

Уходя в ночную тьму,

С белой площади Сената

Тихо кланяюсь ему.

Это не только прощание с Пушкиным и Пушкинским Домом, но и с родным городом, с родиной и с жизнью. Вместе с тем в финале создаётся настроение тихой печали и умиротворения, и оно уравновешивает созданный ранее образ дисгармоничной эпохи, переживание катастрофы (дни гнетущие, немая борьба и пр.). Поэт обращается к гармонии (и её главному воплощению — Пушкину) как к «спасению от ужаса бездны»^[7][5].