Сорок Севастийских мучеников

В греческой агиографической традиции одним из наиболее ранних памятников, непосредственно связанных с культом сорока Севастийских мучеников, считается так называемое «Завещание сорока мучеников»^[2]. Текст передаёт слова самих осуждённых, говорящих через трёх «узников Христовых» — Мелетия, Аетия (Аэция) и Евтихия, которые обращаются от имени всех приговорённых к смерти христиан к клиру и мирянам «по всем городам и селениям»^[10]. В начальном разделе «Завещания» формулируется требование мучеников относительно их посмертной участи: авторы настаивают, чтобы тела, подвергнутые сожжению, были переданы пресвитеру Проиду и членам возглавляемой им общины для общего погребения в селении Сарим близ города Зелы (византийской Зилы, ныне город Зиле в иле Токат, Турция)^[2]. Одновременно мученики, подкрепляя своё распоряжение угрозой Божьего суда, категорически запрещают разделять их прах и распространять его по разным местам^[11][1].

Во второй части «Завещания» содержится нравственно-назидательное обращение к некоему Криспину, которое, по мнению ряда исследователей, исходно могло адресоваться двум лицам — Криспину и Гордию. Далее следует блок приветствий, в котором авторы поимённо приветствуют знакомых клириков и родственников, а завершается памятник перечнем сорока мучеников, именуемых «братьями»: Мелетия, Аетия, Евтихия, Кириона, Кандида, Ангия, Гаия, Худиона, Ираклия, Иоанна, Феофила, Сисиния, Смарагда, Филоктимона, Горгония, Кирилла, Севериана, Феодула, Никалла (Николая), Флавия, Ксанфия, Валерия, Исихия, Дометиана, Домна, Илиана, Леонтия (Феоктиста), Евноика, Валиса (Валента), Акакия, Александра, Викратия (Вивиана), Приска, Сакердона, Екдикия (Екдита), Афанасия, Лисимаха, Клавдия, Илия и Мелитона. Лаконичный, лишённый развитых риторических украшений язык сочинения рассматривается как один из аргументов в пользу его раннего происхождения и близости к среде самих мучеников^[10][11].

Согласно распространённой точке зрения, «Завещание» действительно восходит к предсмертному посланию, составленному мучениками незадолго до казни^[10][3]. Вместе с тем современные исследователи чаще рассматривают дошедший текст как компиляцию из двух-четырёх составленных в разное время фрагментов, окончательная редакция которой сложилась примерно к середине IV века^[2][12]. Непосредственным стимулом к созданию и к последующей переработке памятника, по-видимому, стал спор о допустимости деления мощей сорока мучеников, широко практиковавшегося уже в IV веке и приводившего к появлению их реликвий в различных местах, включая частные собрания^[5]. Так, святитель Григорий Нисский свидетельствует, что его мать Емилия в 40‑е годы IV века получила частицу мощей Севастийских мучеников и построила в своём сельском имении небольшой мартирий для их хранения. В этом контексте «Завещание» предстаёт как полемический документ, призванный остановить уже укоренившийся обычай фрагментирования и перенесения мощей мучеников^[2][5][1].

Более развёрнутое повествование о мученической кончине сорока Севастийских мучеников содержится в анонимном «Мученичестве» (BHG 1201), которое обычно датируют IV—V веками и связывают с городом Севастией (ныне Сивас, Турция). В этом произведении страдание мучеников помещено в контекст правления императора Лициния, управлявшего восточной частью Римской империи в 313—324 годах, и деятельности наместника Агриколая, при котором особенную известность мужеством и многочисленными военными успехами приобрёл отряд из сорока воинов-христиан, происходивших из различных областей Каппадокии^[12]. С началом гонения на христиан Агриколай приказал арестовать этих воинов и доставить их на допрос, требуя принесения жертв языческим богам под обещание ещё больших почестей и угрожая в противном случае лишением воинского достоинства и суровым наказанием^[3][1].

Отказавшись исполнить приказ и открыто исповедав Христа, воины были заключены в темницу, чтобы им было дано время «одуматься»^[3]. Во время ночной молитвы им, согласно тексту, явился Иисус Христос, призывая к стойкости в вере до самой смерти. После повторного допроса и нового отказа принести жертвы идолам мученики вновь были заключены в узы^[3]. В темнице один из них, Кирион, ободряет товарищей и побуждает их мужественно перенести грядущие страдания. Через семь дней в Севастию из Кесарии Каппадокийской прибыл военачальник (дукс) Лисий, которому было поручено вместе с наместником решать судьбу арестованных^[12]. Накануне нового допроса Кирион вновь увещевает сподвижников, напоминая о прежних победах, одержанных с помощью Божией, и призывая вступить теперь в духовную брань с сатаной, дуксом и наместником, уповая на ту же Божественную поддержку^[3][1].

Поскольку Лисию и Агриколаю повторно не удалось склонить воинов к жертвоприношению, они велели побить христиан камнями, но, согласно «Мученичеству», камни чудесным образом поразили самих мучителей. После этого мученики снова были заключены в темницу, где им вторично является Христос, укрепляя перед последними испытаниями. На девятый день Агриколай объявляет окончательный приговор: пользуясь сильной стужей, он приказывает выставить обнажённых воинов в середину озера и приставить стражу, а на берегу растопить баню, куда мог бы отойти всякий, кто отречётся от Христа. С вечера до глубокой ночи мученики терпят крайнее мучение от холода; один из них не выдерживает и бросается в баню, где от сильной жары сразу умирает, что воспринимается товарищами как гибель и тела, и души. Остальные, оплакав его падение, усиливают молитву^[1][3].

Около третьего часа ночи, по повествованию «Мученичества», неожиданно является яркий свет, солнце согревает воздух и воду озера, что приводит одного из стражников к изумлению и вере; он снимает одежду, добровольно входит в ледяную воду и таким образом восполняет число мучеников. Утром правители приказывают вывести исповедников на берег и перебить им голени палками; все, вознеся молитву, умирают, за исключением самого молодого — Мелитона. Тела воинов грузят на повозки и отвозят к берегу реки, тогда как Мелитона оставляют, полагая, что он выживет; его мать, желая, чтобы сын разделил с остальными венец мученичества, берёт его на плечи и следует за повозками, и он умирает у неё на руках. Опасаясь, что христиане заберут останки, власти велят сжечь тела и развеять прах по реке. Через три дня епископу Петру, по тексту, открывается, что мощи сохранены; ночью, вместе с клириками, он приходит к реке и видит, как прах мучеников сияет в воде подобно звёздам, после чего собирает его и помещает в ларец. В греческой версии «Мученичества» этот Пётр отождествляется с Петром I, епископом Севастийским, пострадавшим в начале IV века^[3][13].

Анонимное «Мученичество» содержит собственный перечень пострадавших, заметно отличающийся от списка имён, приводимого в «Завещании». В этом списке фигурируют Дометиан, Исихий, Смарагд, Мелитон, Ираклий, Александр, Евтихий, Лисимах, Афанасий, Кирилл, Евноик, Севериан, Екдикий, Акакий, Иоанн, Сакердон, Горгоний, Валерий, Илиан, Сисиний, Ангий, Филоктимон, Валис, Клавдий, Приск, Флавий, Аетий, Худион, Феодул, Илия, Ксанфий, Гаий, Кирион, Вивиан, Домн, Евтих, Леонтий, Никалл, Кандид и Феофил. Подобное расхождение интерпретируется как отражение сложной истории формирования предания и взаимодействия различных локальных традиций, в рамках которых память о мучениках развивалась не полностью синхронно^[14][2][1].

По своему литературному характеру «Мученичество» сорока Севастийских мучеников относится к эпическому типу позднеантичной агиографии: оно использует устойчивые мотивы, риторические ходы и композиционные решения, характерные для поздних мученических актов Малой Азии. В тексте обнаруживаются параллели с другими агиографическими сочинениями того же региона и времени, где действуют те же должностные лица — наместник Агриколай и дукс Лисий, прежде всего с Мученичеством Власия Севастийского (BHG 276), Мученичеством Евстратия и его сподвижников (BHG 646), а также Мученичеством Афиногена (BHG 197b). Это родство сюжетных линий и персонажей позволяет говорить о включённости образа сорока мучеников в более широкий малоазийский «мученический цикл», в рамках которого различные традиции влияли друг на друга^{[3][5][15][3]}.

Существенную роль в раннем развитии культа сорока Севастийских мучеников сыграл знатный каппадокийский род, к которому принадлежали святители Василий Великий и Григорий Нисский, чья семья располагала обширными владениями в Малой Азии. Это способствовало включению местных мученических культов в более широкий церковный контекст. В 373 году Василий Великий создаёт гомилию на праздник сорока мучеников, содержание которой в основных чертах перекликается с анонимным «Мученичеством», хотя византийский автор не называет озеро при Севастии и не уточняет время кончины мучеников^[4][16].

Другая гомилия о сорока мучениках, в традиции приписывавшаяся Василию, по-видимому, представляет собой переработку гомилии Иоанна Златоуста на начало Великого поста. Григорий Нисский создал два текста во славу Сорока мучеников (лат. In laudem Quadraginta martyrum), которые подробно анализируются с точки зрения датировки и соотношения с ранней традицией. По свидетельству Григория, в Севастии сложился обычай праздновать день памяти мучеников в мартирии, построенном на месте их кончины^{[4][17][4][5]}.

Распространённое в поздней традиции мнение, будто сорок мучеников принадлежали к XII Фульминатскому легиону (Legio XII Fulminata), восходит к ошибочному толкованию фрагмента одной из похвальных речей Григория Нисского и, по замечанию исследователей, не подтверждается самим текстом^[18][4][19]. Среди греческих произведений, приписывавшихся Ефрему Сирину, находится Похвальное слово в честь сорока мучеников, которое, по-видимому, возникло в малоазийской среде^[3]. Преподобному Роману Сладкопевцу приписываются два кондака в честь сорока мучеников (Cantica 57—58), причём авторство второго, датируемого не ранее 548 года и имеющего широкую рукописную традицию, оспаривается; его проимий вошёл в современную богослужебную службу мученикам^[20][1].

Сопоставление «Завещания» с позднейшими нарративными источниками показывает наличие существенных расхождений, касающихся как состава участников, так и деталей страдания. Часть исследователей полагают, что развёрнутое повествование о подвиге сорока мучеников впервые было зафиксировано именно в анонимном «Мученичестве», тогда как другие склонны видеть в этом тексте памятник, зависящий от гомилии Василия Великого и возникший позднее. Учитывая сложный, композитный характер «Завещания», трудно с уверенностью выделить его части, непосредственно восходящие к подлинному предсмертному обращению мучеников. Высказывается предположение, что первоначально речь могла идти лишь о трёх фигурах — Мелетии, Аетии и Евтихии, а список из сорока имён представляет собой более позднюю интерполяцию^{[2][12][19][3][5]}.

Образ мучеников как воинов, отсутствующий в «Завещании», значительная часть исследователей тем не менее считают исторически достоверным. Вместе с тем традиционная датировка их страдания временем Лициния ставится под сомнение, поскольку упоминание Агриколая и Лисия лучше соотносится с событиями рубежа III—IV веков, связанными с преследованиями христиан в армии и так называемым Великим гонением при Диоклетиане и его преемниках. Наконец, рассказ о казни мучеников в ледяном озере, ставший одним из центральных мотивов в богослужебной и иконографической традиции, в историко-критической литературе рассматривается преимущественно как агиографический топос, призванный подчеркнуть предельность страдания и чудесный характер Божественной помощи^[3][12][1].

В древнерусской традиции почитание сорока Севастийских мучеников засвидетельствовано уже для домонгольского времени через наличие частиц их мощей. Одним из ранних памятников считается воздвиженский крест из девичьего Вознесенского монастыря Московского Кремля с золотым эмалевым окладом, датируемый второй половиной XII — первой четвертью XIII века и рассматриваемый как вероятное новгородское произведение; по надписи на оборотном окладе, в нём хранилась частица мощей «Иакова от сорока мученик», хотя имя Иакова отсутствует в списке из «Завещания»^[6][1].

Описи XVIII—XIX веков свидетельствуют о почитании в соборе Святой Софии в Новгороде реликвии, обозначенной как «от сорока мученик нога Иоанна мученика, обложена серебром», хранившейся в мешочке из красного атласа среди других частиц святых мощей^[7].

Наряду с новгородской линией прослеживается византийский канал поступления реликвий: по всей вероятности, независимо от севернорусских центров части мощей сорока мучеников были получены из Константинополя и помещены в ряд личных реликвариев Суздальско-Нижегородского княжества^[6].

Паломнические описания Великой церкви Святой Софии сообщают, что древнерусские паломники поклонялись мощам сорока мучеников в каменном ларце «на столпце» в юго-восточной части храма, что, вероятно, связано с дальнейшим распространением константинопольских частиц в Руси^[21]. К подобным реликвиям, по-видимому, восходит частица, вложенная в золотой Филофеевский крест, традиционно считающийся даром патриарха Филофея Коккина преподобному Сергию Радонежскому^[22][21][23].

С середины XVI века частицы мощей сорока мучеников систематически включаются в состав церковной утвари, прежде всего крестов^[6][22].

Культ сорока Севастийских мучеников на Руси отражён и в посвящённых им храмах^[8] В Москве престол во имя Севастийских мучеников в Сорокосвятской церкви в Спасской слободе у стен Новоспасского монастыря впервые упоминается в окладной книге 1625 года^[24]. В Тюмени церковь во имя Севастийских мучеников (Мученическая), построенная в 1717 году на территории Свято-Троицкого монастыря, не сохранилась^[25]. В Переславле-Залесском каменная церковь сорока мучеников в устье реки Трубеж на берегу Плещеева озера, возведённая в 1755 году, восходит к более раннему престолу, упомянутому в патриарших окладных книгах 1626 года^[23][1].

Народный обычай предписывает в день памяти мучеников (Сороки) печь булочки в виде жаворонков^[26].