Реквием (ЕГЭ-ОГЭ)

Первое стихотворение, впоследствии вошедшее в «Реквием», — «Уводили тебя на рассвете…» — А. А. Ахматова написала осенью 1935 года, после ареста неофициального мужа Николя Пунина и сына Льва Гумилёва по обвинению в «создании контрреволюционной террористической организации»^[1][2][3]. 31 октября А. А. Ахматова написала прошение И. В. Сталину, и 3 ноября того же года Н. Н. Пунин и Л. Н. Гумилёв были освобождены^[4].

В 1938 году Льва Гумилёва снова арестовали по тому же обвинению и приговорили к пяти годам исправительно-трудовых лагерей. А. А. Ахматова проводила по 17—19 часов в очереди в следственный изолятор «Кресты» с передачами для сына. Из лагеря Лев Гумилёв отправился на фронт и вернулся домой только после победы^[2][3]. В 1949 году он снова был арестован по тому же обвинению, получил второй лагерный срок — теперь уже десять лет, но в 1956 году был признан невиновным и освобождён^[2].

Наиболее плодотворно А. А. Ахматова работала над поэмой в 1938—1940 годы и вернулась к ней позже, в конце 1950-х годов. В январе 1940 года А. А. Ахматова записала стихи «Реквиема», дала их выучить наизусть Лидии Чуковской и другим доверенным людям, а потом сожгла в печке. Первые машинописные экземпляры «Реквиема» появились только в 1956 году, а «Вместо предисловия» было написано в апреле 1957 года^[4].

В страшные годы ежовщины я провела семнадцать месяцев в тюремных очередях в Ленинграде. Как-то раз кто-то «опознал» меня. Тогда стоящая за мной женщина с голубыми губами, которая, конечно, никогда не слыхала моего имени, очнулась от свойственного нам всем оцепенения и спросила меня на ухо (там все говорили шёпотом):
— А это вы можете описать?
И я сказала:
— Могу.
Тогда что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было её лицом.

1 апреля 1957, Ленинград

Кроме того, в 1961 году А. А. Ахматова, по предложению писателя Льва Копелева, добавила к поэме эпиграф — строфу из собственного стихотворения «Так не зря мы вместе бедовали…»^[5].

В 1960-е годы «Реквием» начал распространяться в самиздате. В 1963 году один из списков поэмы попал за границу, где впервые был опубликован полностью (мюнхенское издание 1963 года)^[6]. Отдельные стихотворения из поэмы были включены в сборник «Бег времени» в его первой редакции (1963), однако сборник в этом составе при жизни автора так и не вышел (в 2013 году опубликована его реконструкция)^[7].

В очерке известного прозаика Б. К. Зайцева, напечатанном в газете «Русская мысль», говорится:

На днях получил из Мюнхена книжечку стихотворений, 23 страницы, называется «Реквием» <…> Я-то видел Ахматову «царскосельской весёлой грешницей» и «насмешницей», но Судьба поднесла ей оцет Распятия. Можно ль было предположить тогда…, что хрупкая эта и тоненькая женщина издаст такой вопль — женский, материнский, вопль не только о себе, но и обо всех страждущих — жёнах, матерях, невестах, вообще обо всех распинаемых? <…> Откуда взялась мужская сила стиха, простота его, гром слов будто и обычных, но гудящих колокольным похоронным звоном, разящих человеческое сердце и вызывающих восхищение художническое? Воистину «томов премногих тяжелей». Написано двадцать лет назад. Останется навсегда безмолвный приговор зверству.

Полный текст «Реквиема» был опубликован лишь в перестройку — в 1987 году, в журналах «Октябрь» № 3 и «Нева» № 6^[6].

Произведение написано в русле модернизма. Жанр — поэма.

Особенности жанра произведения, как доказывают исследователи творчества А. А. Ахматовой, связаны как с музыкальной формой реквиема (траурной оратории), так и с текстом этой католической мессы, на который поэтесса осознанно ориентировалась. Указание на жанр реквиема также даёт представление об эпическом масштабе поэмы^[8].

Исследователи также указывают на ряд фольклорных жанров, форму которых А. А. Ахматова использовала в отдельных частях поэмы: плач, причитание, колыбельная и пр.^[8][9][10]

Поэме предпослан эпиграф — четверостишие из стихотворения «Так не зря мы вместе бедовали…» (1961)

• «Вместо предисловия» — прозаический фрагмент, в котором автор говорит о ситуации, побудившей её написать произведение.
• «Посвящение» и «Вступление» образуют пролог.
• Основной текст поэмы разделён на 10 частей (отдельных стихотворений), три из которых озаглавлены. Они объединены общей темой — плач матери по арестованному и ожидающему приговора сыну, с которым сливаются голоса матерей прошлого. V и VI части — кульминация поэмы, апофеоз страдания героини.
• Завершает поэму двухчастный эпилог.

Пролог и эпилог отличаются тяготением к обобщению, к эпосу, тогда как остальные части «Реквиема» полны лирических переживаний.

Хотя части поэмы создавались в разное время и различны по форме (размеру, ритму и пр.), их объединяют общие темы и мотивы, образ лирической героини, целостность лирического сюжета, развивающегося от ареста к распятию и обрамлённого прологом и эпилогом^[11].

Образ лирической героини имеет два аспекта: автобиографический (связанный с судьбой поэтессы) и общечеловеческий, общенародный. Этот образ предстаёт в разных обликах: простая русская баба («Буду я, как стрелецкие жёнки, / Под кремлёвскими башнями выть»), «царскосельская весёлая грешница», женщина-мать и, наконец, Богоматерь. Все эти облики связаны единым сюжетом — о матери, сына которой арестовали. Она проходит через все этапы страдания: томительное ожидание, приговор, снова сводящее с ума ожидание и призывание смерти, «распятие». Благодаря этой многоликости героиня становится выразительницей общенародной скорби^[11]:

И если зажмут мой измученный рот,

Которым кричит стомильонный народ…

В последней строфе основной части Богоматерь во время распятия сына стоит молча. В её молчании, онемении выражается высшая степень материнского горя. Лирическая героиня преодолевает эту немоту в творчестве, в словах, которые она произносит от имени всех страдающих матерей и ради памяти о них. Образ памятника в эпилоге связан с мотивом окаменения от горя (И упало каменное слово…, Надо, чтоб душа окаменела…, Окаменелое страданье…, Ученик любимый каменел…)^[11].

Важен в произведении и образ эпохи (конец 1930-х — начало 1940-х), которую поэтесса называет «страшные годы ежовщины». Особенно ярко она изображена во фрагменте «Вместо предисловия», стихах пролога и эпилога. Автору важен крупный план — изображение времени в аспекте страдания и страха:

Узнала я, как опадают лица,

Как из-под век выглядывает страх,

Как клинописи жёсткие страницы

Страдание выводит на щеках,

Как локоны из пепельных и чёрных

Серебряными делаются вдруг,

Улыбка вянет на губах покорных,

И в сухоньком смешке дрожит испуг.

Но не менее важно для неё вглядеться в детали, в лица женщин, окружавших её в тюремных очередях:

И ту, что едва до окна довели,

И ту, что родимой не топчет земли,

И ту, что, красивой тряхнув головой,

Сказала: «Сюда прихожу, как домой».

Центральный в эпилоге образ памятника отсылает к традиции стихов-памятников (от оды Горация «К Мельпомене» до стихотворения А. С. Пушкина «Я памятник себе воздвиг нерукотворный...»). В то же время ахматовский образ памятника существенно отличается по смыслу от предшествующих. Он связан не со славой и продолжением жизни в творчестве, а с отождествлением своей судьбы и страданий с судьбой и страданием миллионов людей. И память, которую он увековечивает, — это не память о поэте, а память о жертвах репрессий (О них вспоминаю всегда и везде, / О них не забуду и в новой беде…) и о страшной эпохе, о которой поэт боится забыть «даже в смерти блаженной»^[12].

Главная идея поэмы — оставить память о страдании матерей репрессированных и о самих жертвах репрессий. Название музыкального жанра, вынесенное в заглавие поэмы, также указывает на эту идею. Связь с жанром реквиема даёт представление об эпическом масштабе произведения^[8].

В «Реквиеме» раскрытие темы материнского страдания (личной трагедии) расширяется до эпического сюжета трагедии народа. Тема судьбы поэта в этом произведении раскрывается не как уникальная, а как повторяющая участь многих жертв политических репрессий^[12].

Развитие сюжета начинается с мотива одиночества (Ото всех уже отделена…, Эта женщина одна), продолжается мотивом безумия, раздвоения сознания (Нет, это не я, это кто-то другой страдает…, Уже безумие крылом / Души накрыло половину… и пр.) и завершается мотивом личной причастности к общенародному горю (И я молюсь не о себе одной, / А обо всех, кто там стоял со мною)^[11].