Иван Купала

Восточные славяне воспринимали день Ивана Купалы как время наивысшего расцвета сил природы, когда растения получают особенную, даже сверхъестественную силу^[4][3]. Во многих местных названиях этого дня есть указание на связь с растительностью: Иван Травник, Иван Цветной, укр. Иван Цветошин, Йван Лопушник, Иван Ягодник, пермское — Иван Ягодобор^[2].

В некоторых местах к этому празднику снимался запрет на сбор трав, цветов и ягод, и крестьяне массово начинали собирать дикоросы и заготавливать веники для бани. Где-то в это время начинали косить, полагая, что до дня Ивана Купалы трава ещё не готова к заготовке^[4]. В других областях существовали представления, что после того, как растения на Ивана Купалу набрали наибольшую силу, они уже не развиваются, и их уничтожали: так, на Смоленщине на Купалу вытаптывали не собранные огородные культуры^[2].

Накануне Ивана Купалы, в день Аграфены Купальницы, или в самый день праздника у восточных славян описан сбор трав для лечебных, магических, ритуальных целей, для гаданий. Этим занимались как люди, слывшие знахарями, колдунами и ведьмами, так и простые крестьяне. Для парней и девушек сбор растений становился поводом для общения, забав, игр. Сбор трав мог быть ритуально оформлен, например, при этом занятии в некоторых белорусских областях исполнялись песни, без которых, как считалось, собранные травы не принесут пользы. С помощью купальских трав молодые люди и девушки гадали на суженых и на будущее вообще. Гадали и на банных вениках, их использовали в любовной магии, а старые веники сжигали в купальском костре^[4][2].

Известны фольклорные тексты о волшебных растениях, которые становятся доступны человеку в ночь на Ивана Купалу. Так, цветок папоротника якобы зацветает в ночь накануне праздника и открывает человеку, который сорвал его, сокровенные знания: места сокрытия кладов, язык зверей и растений. Волшебные свойства приписывались и другим добытым в этот день травам: иван-да-марье, чернобыльнику (полыни), мифологической разрыв-траве. Сюжеты об этих растениях встречаются в быличках двух типов — о добыче волшебного предмета и о случайной находке простака. В то же время В. Я. Пропп считал предание о цветке папоротника поздним явлением^[3][2][4].

Восточные славяне считали, что особенной активностью на Ивана Купалу отличалась нечистая сила, и что ведьмы, колдуны и русалки также стремились использовать достигшие апогея силы природы и препятствовали в этом человеку. Для противодействия нечисти также использовались растения. Например, в некоторых регионах обереги помещали в места, требовавшие защиты: в поле посреди спеющих хлебов в землю устанавливали осину, на крышу жилища втыкали лопух, на дверях хлевов развешивали крапиву. Венки из полыни и других трав также считались оберегом. Сверхъестественной силой, по распространённым в некоторых регионах народным поверьям, обладала и роса, выпадающая на Ивана Купалу на траве. Описаны практики, когда росу собирали и хранили, ею умывались для красоты и здоровья, ею поили скот для увеличения надоев. С одной стороны, церковь осуждала использование трав в магических практиках, с другой стороны, известен обычай освящать травы в церкви и использовать их как лекарства^[4]. Известно, что освящённые травы могли использоваться и в качестве оберега^[3].

У украинцев и белорусов, а также в западных областях России (Псковская, Новгородская, Тверская, Смоленская, частично Калужская, Брянская, Курская области) был широко распространён обычай в ночь на Ивана Купалу жечь костры и перепрыгивать через них^[3][4]. Купальские огни могли называться купала, купайло, купайлычко, купайло-ивайло, огонь, купайловский огонь^[2].

Купальский костёр возжигали на специально отведённом для этого месте, всегда одном и том же, причём предпочтение отдавалось возвышенностям за селом. Костёр зажигали вечером накануне праздника; сигналом для возжигания служил заход солнца, а веселье вокруг обычно затягивалось до глубокой ночи или даже до рассвета^[10]. Огонь для купальского костра могли добывать трением. Такому огню приписывали особую силу, его называли живым, лесным, лекарственным, царь-огнём. Однако добывание живого огня и перепрыгивание через него — не специфический обряд Ивана Купалы. Так поступали, например, во время эпидемий для исцеления от болезни^[4]. В белорусском Полесье и западнорусских областях костёр могли пускать по воде на специально устроенном плоту или бросать в воду горящие предметы^[2].

На Левобережной Украине и в Полесье костры могли заменять так называемым букетом — снопом колючих или жгучих трав: крапивы, осоки, репейника. Пучок устанавливали в землю, вокруг него так же водили хороводы, а затем разоряли, а остатки уничтожали. Российская исследовательница Татьяна Агапкина относит перепрыгивание через костёр парнем и девушкой вдвоём, взявшись за руки, а также обмазывание друг друга головёшками от купальского костра к игровым формам свободного межполового общения молодёжи^[2].

Существуют разные гипотезы, объясняющие значение купальских костров. По мнению Зеленина, костёр имел очистительное значение. Исследователь уделял особое значение тому, что в кострах сжигали старые вещи — солому, ветошь, сухие сучья. По его мнению, это действие могло символизировать обновление жизни, избавление от старого и вредного^[3]. Есть свидетельства о том, что матери сжигали в костре сорочки, снятые с больных детей, ожидая, что за этим последует исцеление от болезни^[4].

Также, по мнению исследователей, костры могли обладать апотропеическим (защитным) действием: так, на Гродненщине купальский костёр был заключительной частью апотропеического обряда — обхода деревни с бороной или колесом, после которого эти предметы вместе с мусором сжигали. Многие исследователи усматривают в уничтожении купальского деревца символ уничтожаемой ведьмы. На западе и в центре Полесья уничтожаемое чучело прямо называлось ведьмой^[2].

Костры могли иметь и продуцирующее значение, связанное с семантикой тепла как необходимого условия жизни и метафорой горения как жизнедеятельности. Например, в некоторых белорусских областях ради урожая льна сжигали лён в купальском костре — эта практика трактуется исследователями как жертвоприношение^[2].

По мнению Владимира Проппа, очистительный и апотропеический смыслы, хотя и наличествуют, но не объясняют купальского обряда во всей его сложности, а центральный смысл купальских костров заключается в том, что они были призваны помочь приобщиться к силам природы. Согласно реконструкции исследователя, изначально в костре сжигалось купальское дерево, воплощение сил природы, или заменяющая его кукла, и таким образом перепрыгивающие через огонь приобщались этой силе. В дальнейшем костры могли обходиться вовсе без сожжения особого ритуального объекта, но исконная их форма и сопутствующее значение были, по мнению Проппа, таковы^[4].

Существует версия, что купальские костры представляют вариант обрядовых похорон. Этот обычай свойствен не только Ивану Купале, но и другим восточнославянским праздникам: Святкам, Масленице, Семику и Троице^[4].

Исконная форма купальского обряда, по мнению Проппа, — сожжение дерева, но обряд мог принимать формы разведения костров вокруг дерева, установки деревьев вокруг костра: так, в Кобринском и Слонимском уездах белорусские крестьяне сжигали в кострах берёзки, которые стояли у их домов с Троицы; в Минской губернии вокруг костра сооружали искусственную рощу из срубленных деревьев; в Малаховском уезде Киевской губернии девушки зажигали костёр вокруг вбитого в землю украшенного венками дерева^[4]. Известно, что во время обряда могли сжигать и живое дерево, как это делали в Брестской области^[2].

Дерево могла заменять кукла или чучело. Такие обряды известны на Украине: девушки в праздничном наряде, украшенные цветами, собирались вокруг срубленного дерева, водили хороводы, пели; после праздника под дерево приносили соломенную куклу, одетую в женское платье, называемую Купалой. Её украшали лентами и монистом, венками или женскими украшениями; затем куклу обкладывали кучей соломы с крапивой и сжигали. На Полтавщине кукла называлась «мара» (укр. призрак), её обкладывали кучей крапивы и прыгали через крапиву, а затем разводили огонь и прыгали через него. Если куклу не сжигали, то могли вместе с нею прыгать через костёр^[4].

Кроме обрядов, в которых деревья или чучела сжигали, известны обряды, в которых ритуальный объект разрывали на части или топили в воде: так, на Украине существовал обряд, когда девушки водили хороводы вокруг украшенной ветви вербы, а затем парни, стоявшие в стороне, бросались на вербу, уносили её, преодолевая сопротивление девушек, обрывали и разрывали на части. С Левобережной Украины (Харьковщина, Полтавщина) и из южнорусских областей (Кубань, украинские переселенцы в Саратовской губернии) происходит обряд с деревом, которое называлось Марина (Морена) (варианты — Уляна, Катерына)^[2]. Его также украшали, вокруг него водили хороводы, пели песни. В конце праздника Марину с печальными песнями несли к реке, где все купались, а дерево топили в воде^[4].

Существовали подобные обряды с куклами и чучелами: например, в Черниговской губернии девушки сооружали из палок фигурку человека с растопыренными ногами и руками, на голову ей надевали платок, а на шею монисто с лентами; кукла называлась «Иван» или «Купало»; её устанавливали на плетне или заборе, а вечером Ивана топили в реке, а в некоторых регионах — разрывали на части^[4].

Дерево или чучело могла заменять наряженная зеленью девушка. Части разорванной куклы обладали магическими свойствами: их могли использовать в гаданиях^[4], разбрасывать по полям и огородам, чтобы повысить урожай^[3]; если в роли Купалы выступала украшенная цветами девушка, она могла раздавать цветы участницам ритуала на счастье^[2].

На Ивана Купалу могли совершаться и другие обрядовые похоронные ритуалы — похороны Костромы (укр. Кострубонько) или Ярилы (Костромская губерния), однако они не были праздничными и не были строго привязаны к этому празднику^[3][4].

По замечанию Проппа, Иван Купала — праздник холостой молодёжи, как и Святки, и Русальная неделя (в отличие от Масленицы, когда в центре внимания оказывается женатая молодёжь)^[4].

По мнению Зеленина, Иван Купала приходится на время, когда в древности проходил сезон свадеб, которые имели форму игрищ, сопровождавшихся беспорядочными половыми сношениями^[3]. Пропп считает, что этот обычай постепенно угасал по мере возрастания морального уровня общества и ослабления магического сознания^[4]. При этом Татьяна Агапкина придерживается мнения, что нет достаточных оснований говорить о разнузданных оргиях, якобы происходивших на Купалу, и степень сексуальной свободы в этих обрядах не переходила известных границ. Речь идёт не столько о свободе сексуальных отношений на Ивана Купалу, сколько об эротическом окрасе игр и забав, которые в большинстве случаев подразумевали простейшие формы физического контакта, означающие влечение, интерес и признание. К таковым формам могли относиться, например, мазание друг друга головёшками от купальского костра (Полесье); совместное перепрыгивание через костёр; совместное качание на качелях или купание; борьба за обладание купальским деревцем; совместные трапезы девушек и парней^[2].

Исследовательница подчёркивает, что молодёжные забавы троицко-купальского цикла имели функцию матримониальных игр, «предбрака», и подразумевали конечной целью вступление в брачные отношения^[2]. Такие забавы требовали от парней и девушек особого поведения: девушки должны были балансировать между сохранением достоинства и раскованностью в общении с парнями, парни, в свою очередь, должны были проявлять ухарскую, разбитную манеру ухаживания. Неискусные в игре парни и девушки подвергались осуждению, могли даже быть изгнаны из молодёжной среды, что понижало их шансы вступить в брак^[2].

По заключению Агапкиной, подобные формы праздничного межполового общения, с одной стороны, позволяли молодёжи дать выход сексуальной энергии и избежать нежелательных добрачных связей, а с другой стороны, способствовали перспективе брака и деторождения^[2].

В некоторых регионах с Ивана Купалы снимался запрет на купание^[2]. Например, у западных украинцев и белорусов считалось, что вода до Иванова дня осквернена пребывающими в ней ведьмами, водяными, змеями^[2].

Т. А. Агапкина относит совместное купание молодёжи на Ивана Купалу, которое в обычное время рассматривалось бы как непристойность, к игровым формам свободного межполового общения молодёжи^[2].

По мнению В. Я. Проппа, купание, омовение на Ивана Купалу было основной формой очищения, которое требовалось после участия в ночном разгуле: Пропп сравнивает омовение на Ивана Купалу с омовением в проруби на Крещение, когда стремились искупаться в первую очередь те, кто участвовал в ряжении и хотел смыть с себя этот грех^[4].

В Советском Союзе иногда предпринимались попытки переосмыслить традиции Ивана Купалы как праздника советской молодёжи и чествования людей труда, с этой целью составлялись сценарии и проводились театрализованные мероприятия^[11]. В некоторых городах, например, в Новокузнецке, в этот день сохранился шуточный обычай обливать водой незнакомцев на улице^[12].

В современных восточнославянских странах к празднику приурочены общественные праздники, гуляния, фольклорные фестивали. Так, жители агрогородка Раков Воложинского района Минской области устраивают праздник с обходом дворов и играми на древнем замчище^[13].