Пушкину

Стихотворение написано 26 мая 1924 года. Впервые опубликовано 25 сентября 1924 года в газете «Бакинский рабочий» (№ 217). Поэт намеревался включить его в сборник «Рябиновый костёр», однако сборник так и не был издан. Вошло в сборник «Стихи (1920―24)» (1924)^[1].

В мае 1924 года отмечалось 125‑летие со дня рождения А. С. Пушкина. Событие вызвало полемику литературных группировок о роли поэта и его наследия в литературном процессе современности^[1]. В преддверии празднования редколлегии нескольких журналов проводили анкетирование среди писателей, поэтов, литературоведов и критиков «К Пушкинскому юбилею» — об отношении к А. С. Пушкину. В большинстве ответов признаётся совершенство пушкинской лирики, однако наследие великого поэта рассматривается лишь в контексте идеологии нового времени. Отвечая на вопросы анкеты, С. А. Есенин написал: «Пушкин — самый любимый мной поэт. С каждым годом я воспринимаю его всё больше и больше как гения страны, в которой я живу». С. Н. Пяткин рассматривает есенинскую анкету как своего рода пролог к стихотворению «Пушкину»^[2].

С. А. Есенин прочёл стихотворение на юбилейном митинге 6 июня 1924 года, проходившем возле памятника А. С. Пушкину на Тверском бульваре^[1][3].

Корреспондент журнала «Современник» так описывал это событие:

После приветственной речи П. Н. Сакулина и возложения венка к подножию памятника перед Пушкиным выступили ново-крестьянские поэты С. Есенин, П. Орешин, пролетарский поэт В. Казин, поэты Сергей Городецкий и Зенкевич^[4].

Литературовед М. Л. Слоним в эмигрантском журнале «Воля России» писал о стихотворении^[1]:

…После скандалов и озорства он обращается к Пушкину и пред его бронзовой статуей стоит, как пред причастьем. Отравленный „горькою отравой“, кабаками и хулиганской позой, усталый от непутёвой жизни — пытается возвратиться он в дом, в „простоту, чистоту и пустоту“^[5].

В зачине стихотворения: «Мечтая о могучем даре / Того, кто русской стал судьбой» литературовед С. Н. Пяткин видит отражение того представления о поэте как о «гении страны», которое С. А. Есенин описал в анкете «К Пушкинскому юбилею». Он считал, что тайну пушкинского гения может разгадать только подлинный поэт («Постичь Пушкина — это уже нужно иметь талант»). Сам он не просто стремился её разгадать, но и перестроить собственное творчество и жизнь так, чтобы они тоже стали «русской судьбой»^[2].

В национальном самосознании определения «могучий дар» и «русская судьба» устойчиво связаны с именем А. С. Пушкина. Однако особенность их звучания в стихотворении — в их взаимосвязи. И хотя «могучий дар» может существовать и сам по себе, не став «русской судьбой», величие фигуры А. С. Пушкина для автора заключается именно в том, что его поэтический дар оказался неотделимым от его огромного значения для русской культуры. В стихотворении осмысляется идея «тождества Пушкина и русской культуры». Эта идея резко выделялась на фоне множества посвящений великому поэту, произнесённых в дни его юбилея 1924 года, авторы которых пытались как-то вписать его наследие в современность, использовать его гений для нужд новой эпохи^[2].

В первой строфе весь дальнейший текст обозначается как разговор лирического героя с собой, при этом он обращается к Пушкину. С. А. Есенин стремится найти в образе Пушкина себя, чтобы понять, какую роль он как поэт играет для своего времени. Герой-поэт узнаёт себя, свою судьбу в судьбе Пушкина, шире — в судьбе русского поэта. В стихотворении он выводит образ Пушкина за рамки устойчивых представлений о нём. Пушкин становится как будто двойником автора, даже внешне:

Блондинистый, почти белесый,

В легендах ставший как туман,

О Александр! Ты был повеса,

Как я сегодня хулиган.

Поэт обращается к великому предшественнику дерзко, сравнивая его с собой («ты был… как я сегодня») и мечтая в будущем о такой же славе: «Чтоб и моё степное пенье / Сумело бронзой прозвенеть». С. А. Есенин создаёт миф о Пушкине, в судьбе которого соединились хулиганство («Ты был повеса») и могучий дар. Мечта повторить судьбу Пушкина выражается как некий священный ритуал, очистительный акт:

А я стою, как пред причастьем,

И говорю в ответ тебе:

Я умер бы сейчас от счастья,

Сподобленный такой судьбе.

Исследователи обращают внимание, что поэт использует страдательное причастие «сподобленный», как будто не сам создаёт такую судьбу, а отдаёт себя в руки неведомой силы^[6]. Неслучайно исследователи отмечают религиозное отношение С. А. Есенина к Пушкину. В первой строфе адресат послания не называется прямо («Того, кто…»), что характерно для религиозных текстов, когда речь идёт о Боге. Об обожествлении Пушкина говорит и сравнение приобщения лирического героя к его гению с ритуалом причастия, суть которого — в приобщении к божественным тайнам. Пушкин для поэта — совершенное явление русской культуры, поэтому его постижение равнозначно священнодействию^[2].

При этом судьба русского поэта такова, что славу он обретает, пройдя путь гонений и лишений:

Но, обречённый на гоненье,

Ещё я долго буду петь…

Чтоб и моё степное пенье

Сумело бронзой прозвенеть.

Последний этап творчества С. А. Есенина (со второй половины 1924 года) и в прижизненной критике, и в современных исследованиях часто называют пушкинским. Во-первых, стихотворения и многие «маленькие поэмы» этого периода насыщены реминисценциями из произведений А. С. Пушкина и в целом рассматриваются как продолжение пушкинской традиции. Во-вторых, в этот период С. А. Есенин принимает за ориентир христианские ценности и судьбу Пушкина как некий идеал жизни поэта^[2][7].

Стихотворение написано четырёхстопным ямбом с пиррихиями. Рифмовка перекрёстная с чередованием женских и мужских окончаний (AbAb).