Кавказская война

К началу продвижения России на Кавказ регион не представлял собой единого политического пространства. В Закавказье существовали грузинские царства и многочисленные ханства, а в горном Дагестане — около 80 «вольных» обществ, часть которых время от времени объединялась в союзы. Чеченцы, ингуши, осетины, кабардинцы и народы Западного Кавказа также были разделены на самостоятельные территориальные и родоплеменные объединения. Их отношения сопровождались пограничными столкновениями, династическими распрями и борьбой за земли. Потому присоединение Кавказа к России не было противостоянием двух государств, а стало совокупностью вооружённых конфликтов с разными участниками, причинами и продолжительностью^[1].

Политические различия сообществ Северного Кавказа сочетались с неодинаковым уровнем их хозяйственного и общественного развития. В государствах Закавказья уже действовали органы управления, писаное право и крупные торгово-ремесленные центры. В горных районах Северного Кавказа преобладали натуральное земледелие и скотоводство, хотя отдельные поселения специализировались на оружейном деле и других ремёслах. Дагестанские «вольные» общества управлялись по принципам военной демократии, а многие территории зависели от своих законных владетелей лишь номинально. Неопределённость границ и частая смена политической ориентации местных правителей затрудняли для России заключение устойчивых мирных соглашений^[1].

В середине XVI века Русское государство установило союзные отношения с частью кабардинской знати, искавшей защиты от внешних противников. В 1552 году кабардинские князья обратились в Москву с просьбой принять их в подданство, а в 1561 году Иван Грозный женился на дочери кабардинского князя Темрюка. Русские и кабардинские отряды совместно действовали против Крымского ханства и Тарковского шамхальства. В 1588 году Россия основала в устье Терека крепость Терки, ставшую опорным пунктом с трёхтысячным гарнизоном и артиллерией^[2].

Начиная с XVII века в горских обществах развивалась набеговая экономическая система, при которой вооружённый грабительский поход переставал быть эпизодическим явлением и превращался в один из ключевых источников дохода сообщества. В условиях ограниченности пахотных земель в горных районах набеговая система компенсировала дефицит ресурсов^[3]. Набеги дагестанских «вольных» обществ в Закавказье, начавшиеся в XVII веке, в XVIII веке резко интенсифицировались и приобрели систематический характер. В 1706—1709 годах джарские отряды заняли часть Кахетии, а с 1715 года общества Джара и Тала неоднократно подчиняли территории за Алазанью. Впоследствии походы охватили Картли, Южную и Западную Грузию, Азербайджан и приграничные владения Османской империи^[4].

Пограничные русские города и казачьи поселения также служили для чеченских отрядов источниками добычи. В ответ российские власти начали отправлять войска в походы за Терек. В 1718 и 1722 годах Пётр I направлял в Чечню военные силы для защиты границы и принуждения местного населения к миру. Россия пыталась добиться соглашений о прекращении нападений, однако они оказывались непрочными: участники набегов не подчинялись единому центру, который мог бы обеспечить исполнение договоров^[5].

Другими факторами пограничной политики России в XVIII веке было стремление защитить торговлю с Персией и ограничить влияние Османской империи на Восточном Кавказе. Поводом для Персидского похода 1722—1723 годов послужило разорение русских купцов в Шемахе. Российские войска заняли западное и южное побережье Каспийского моря, но расходы на гарнизоны, потери в войсках от болезней, а также внешнеполитические осложнения сделали эти приобретения недолговечными. В 1735 году Россия вывела войска из Азербайджана, а в 1743 году — из Дагестана. Терек вновь стал пограничной рекой^[6].

В середине XVIII века из горного Дагестана в Восточную Грузию регулярно вторгались отряды горцев численностью от трёх до двадцати тысяч человек. Только с июля по ноябрь 1754 года российский представитель в Грузии сообщил о 43 нападениях, во время которых погибли или попали в плен 350 жителей Кахетии и Картли. Военная добыча включала людей, скот и имущество. Походы совершали не только «вольные» общества, но и Аварское ханство, правители которого собирали крупные ополчения и облагали соседей данью^[7].

В 1758 году российские войска впервые предприняли поход вглубь Чечни, однако это не смогло прекратить нападений. После основания Моздока в 1763 году постоянное присутствие российских войск вызвало недовольство части кабардинской знати^[2]. По итогам русско-турецкой войны 1768—1774 годов, когда к России была присоединена Кабарда, российские власти начали строить укреплённую линию от устья Кубани до устья Терека. Укрепления защищали пограничные поселения и дороги, но одновременно становились объектами нападений горских сообществ. Ответные карательные походы российских властей поддерживали постоянный цикл взаимного насилия^[2][5].

В 1783 году Россия заключила с Картли-Кахетинским царством Георгиевский трактат, установив протекторат над Восточной Грузией. Для защита Картли-Кахетии от набегов горцев туда были введены российские войска. В это время в Чечне набирало силу религиозно-политическое движение шейха Мансура, который искал антироссийского союза с Османской империей, чтобы под знамёнами ислама начать активную территориальную экспансию. В 1785 году отряд полковника Николая Пьери попытался захватить шейха Мансура, но был разгромлен. Мансур призывал население к религиозному объединению против России, его движение распространилось за пределы Чечни и придало противоборству горских обществ с Россией организованный характер^[8][9].

В 1799 году грузинский царь Георгий XII обратился к России с просьбой о военной помощи и полного вхождения Картли-Кахетинского царства в состав Российской империи. Осенью российский егерский полк перешёл через Осетию в Грузию, а летом 1800 года объединённое русско-грузинское войско разбило на Алазани отряды аварского правителя Умма-хана^[10][11].

В январе 1801 года Павел I распорядился обнародовать манифест о присоединении Картли-Кахетии. Александр I подтвердил это решение. В апреле 1802 года Картли и Кахетия образовали Грузинскую губернию. Необходимость защиты новых владений потребовало от российских властей обеспечить безопасность Военно-Грузинской дороги, пролегающей через Северный Кавказ^[12].

В декабре 1802 года представители владетелей Дагестана и Северного Азербайджана заключили в Георгиевске союз под покровительством России. Его участники обещали прекратить междоусобицы, развивать торговлю и совместно выступать против Ирана, но политическая раздробленность придала соглашению преимущественно формальный характер. Весной 1803 года войска генерала Василия Гулякова подчинили Джаро-Белоканские общества. В 1804 году взятие Гянджи стало началом русско-персидской войны, а Имеретия под военным давлением признала российскую власть. К 1813 году Россия присоединила большинство ханств Северного Азербайджана и установила границу по Араксу и Талышским горам^[13][14].

В результате горные районы Чечни, Дагестана и Северо-Западного Кавказа оказались между российскими владениями на Северном Кавказе и в Закавказье. Потребность России в защите российского Закавказья требовала от российских властей решительных действий^[8].

Завершивший Русско-турецкую войну (1806-1812) Бухарестский договор закрепил за Россией Западную Грузию и протекторат над Абхазией, а Гюлистанский договор 1813 года — Дагестан и ряд закавказских владений^[25][26]. Однако горные районы Дагестана, Южной Чечни и Закубанской Черкесии оставались вне фактического контроля империи и служили убежищем для её противников^[25].

Большой Кавказ образовывал барьер между Предкавказьем и российскими владениями в Закавказье. Северный Кавказ сохранял хозяйственную и политическую автономность, поэтому многие его жители воспринимали присоединение к России как условное^[27]. Российские власти считали, что без установления контроля над горными районами невозможно обеспечить дальнейшее продвижение в Закавказье и административное устройство северокавказских земель^[28].

К 1816 году напряжённость охватывала несколько частей региона. Неспокойная обстановка сохранялась в Осетии и Кабарде, а из Чечни, Дагестана и горных районов Северо-Западного Кавказа продолжались регулярные набеги на русские поселения. Ряд дагестанских обществ не признавал российской власти, при этом Османская империя удерживала Черноморское побережье до Кубани^[29]. Это усиливало стремление Петербурга устранить разрыв между формальным подчинением территории и действительными возможностями администрации.

В правительственных кругах причины нестабильности объясняли либо отвлечением войск на войны с Ираном и Турцией, либо уступчивостью прежнего командования перед набегами и выступлениями горцев. После окончания этих войн утвердился курс на замену переговоров и подкупов военно-политическими^[30]. Для его разработки и проведения в 1816 году главнокомандующим в Грузии был назначен А. П. Ермолов^[29].

Непосредственный переход к систематическому завоеванию произошёл в 1817—1819 годах. Прежние кордонные линии и отдельные карательные походы не обеспечили «умиротворения» горных районов. Поэтому оборонительную линию начали переносить с Терека на Сунжу, где была основана крепость Грозная, а у аула Эндери возвели крепость Внезапную. Новая система сочетала строительство дорог и укреплений, рубку лесов, экономическую блокаду, выселение горцев и основание казачьих станиц^[31].

Положение на Северном Кавказе к моменту назначения Ермолова командование оценивало как неустойчивое. Неспокойны были Осетия и Кабарда, набеги шли из Чечни, Дагестана и горных районов Северо-Западного Кавказа, а ханства и «другие сильные общества» Дагестана российской власти «вовсе не признавали»^[34]. Основным районом, где набеговая система набирала силу, оставался Большой Кавказ, образовавший барьер между Закавказьем и Предкавказьем^[36]. Опыт боевых действий XVIII — начала XIX века показал, что «умиротворения» горцев нельзя добиться ни карательными экспедициями, ни кордонными линиями^[37].

Более полутора лет главнокомандующий потратил на дипломатическую работу в Иране, изучение кавказских дел и разработку собственной программы^[38]. Её основные положения он изложил в рапорте Александру I весной 1818 года. Программа военно-экономической блокады Северо-Восточного Кавказа предусматривала перенесение Кавказской военной линии значительно южнее, к границам Дагестана и Центрального Кавказа, и «занятие земли, лежащей по правому берегу Терека»^[39]. Речь шла не только о том, чтобы оградить себя от нападений, но и о занятии выгодных в военно-стратегическом отношении пунктов для будущих наступательных действий^[40].

Значительное место в программе отводилось Дагестану, где линию предстояло перенести в равнинные и прибрежные районы, и Северо-Западному Кавказу, адыгское население которого Ермолов считал «воинственным» и доступным влиянию Турции^[41]. Покорение Большого Кавказа он рассчитывал завершить за два года, с 1818 по 1820^[42]. Новый этап присоединения края опирался на комбинацию средств: экономическую блокаду, карательные экспедиции, устройство крепостей в стратегически важных точках, сведение лесов, строительство дорог, выселение горцев на равнину и основание казачьих станиц на их землях^[37].

Летом 1818 года командование приступило к установлению экономической изоляции Дагестана, сосредоточив усилия на Северо-Восточном Кавказе как наиболее обширном по своей «ненадёжности» районе^[42]. Ермолов рассчитывал прежде всего на «мирные» методы. Подкупая феодальную и старшинскую знать воинскими званиями и привилегиями, он опирался на шамхала Тарковского и уцмия Каракайтагского, тогда как ханы и беки горной полосы часто оказывались в оппозиции и искали союза с «вольными» обществами^[42].

Расчёт оправдался не вполне. Уже 11 июля 1818 года шамхал предупреждал генерала Пестеля, что «дагестанский народ имеет в намерении действовать общими силами противу России»^[43]. Организацию вооружённого мятежа взял на себя аварский Султан-Ахмед-хан: в ответ в Дженгутай, «в самую родину» хана, была направлена карательная экспедиция, а его имение передано шамхалу^[44]. Отряд Пестеля был послан в крупное поселение Башлы, о котором главнокомандующий сообщал, что там «не осталось камня на камне»^[45].

Осенью 1818 года против российских войск поднялся союз «вольных» обществ Акуша-Дарго. Командование направило против него три батальона пехоты, 500 линейных и донских казаков и «татарскую конницу», сформированную в дагестанских ханствах, и сопротивление 15-тысячных отрядов акушинцев было сломлено за один день^[46]. Акуша-Дарго обложили налогом — ежегодной поставкой в Дербент 2 тыс. голов баранов — и запретили ему собирать войско и участвовать «в распрях соседственных народов»^[47]. Сходные условия годом позже приняли чиркеевцы, обязавшиеся платить дань в 5 тыс. баранов и приведённые к присяге на алкоране^[48].

Военная блокада дополнялась экономической и заложничеством. Акуша-Дарго было лишено права сообщаться с Дербентом и Кавказской линией, а к осени 1820 года в одном только Тифлисе содержалось 32 аманата из «вольных» обществ Аварского ханства^[49]. Возведение в 1819 году крепости Внезапной вызвало ожесточённое сопротивление дагестанских ханов и соседних «вольных» обществ^[37]. К 1820 году, после поражения Сурхай-хана Казикумухского в сражении с генералом Мадатовым и его бегства в Иран, положение в «вольных» обществах Дагестана командование рассматривало как вполне контролируемое^[50].

После горного Дагестана наиболее важное место в планах покорения Большого Кавказа занимала Чечня^[51]. Карательные экспедиции, которыми командование пользовалось до приезда Ермолова, кроме людских жертв не приносили результатов, и главнокомандующий выступил их решительным противником: «Надобно оставить намерение покорить их оружием, но отнять средства к набегам и хищничествам»^[52]. Ещё в ноябре 1817 года он предложил занять Сунжу и устроить по её течению крепости, чтобы лишить чеченцев удобной для возделывания земли и зимних пастбищ^[52].

Перенесение оборонительной линии с Терека на Сунжу началось в 1817 году^[37]. В 1818 году была усилена Нижне-Сунженская линия и укреплён Назрановский редут в Ингушетии^[53], тогда же Ермолов лично прибыл на берег Сунжи и заложил крепость Грозную^[54]. В 1819 году было завершено строительство Внезапной, перекрывшей пути из горной Чечни в кумыкские равнины, а год спустя — Бурной на каспийском побережье^[54]. По словам генерала Вельяминова, укрепления Преградный Стан, Грозная и Внезапная образовали вторую «параллель», возведённую Ермоловым на Кавказе^[54].

Одновременно разрушалась хозяйственная основа набегов. Войска продвигались в глубь предгорий, выжигая «немирные» аулы и вырубая леса Малой Кабарды и Ичкерии^[53], а с 1819 года рубка леса стала систематической^[37]. В 1818 году Ермолов назвал подлежащие выселению чеченские поселения — Байрам-аул, Хасав-аул, Генже-аул, Бамат-бек-юрт и Казах-Мурза-юрт; село, не выдавшее участника набега вместе с семьёй, предавалось огню^[55]. На сопротивление главнокомандующий отвечал репрессиями, полагая, что «жестокость здешних нравов нельзя укротить мягкосердечием»^[53].

Кабарду рассекли крепости, поставленные у подножия гор на Малке, Баксане, Чегеме, Нальчике и Тереке и образовавшие Кабардинскую линию: население оказалось заперто на небольшой территории и отрезано от Закубанья, Чечни и горных ущелий^[56]. В 1822 году были распущены действовавшие с 1806 года шариатские суды (мехкеме), а вместо них в Нальчике учреждён Временный суд по гражданским делам под контролем российских чиновников^[56].

Летом 1822 года Ермолов констатировал, что «большая часть чеченских деревень признаёт уже власть нашу»^[57]. Ответом на продвижение вглубь Чечни стало восстание под руководством Бей-Булата, которое В. Лапин датирует 1821 годом^[37], а авторы труда «Северный Кавказ в составе Российской империи» относят к 1825—1826 годам^[53]. Бей-Булат Таймиев из села Маюртуп и Абдул-Кадыр добивались возвращения земель, отнятых при строительстве Грозной и укреплений по Сунже; движение охватило Кумыкскую плоскость, но ополчения были разбиты регулярной армией^[53]. К концу 1820-х годов население большей части Чечни и Дагестана прекратило сопротивление^[37].

К началу Кавказской войны религиозная картина Северного Кавказа оставалась неоднородной. Наряду с мусульманами здесь жили православные, старообрядцы, иудеи, буддисты и последователи местных верований. Сами мусульмане также не составляли единой общины: на Северо-Западном Кавказе преобладал ханафитский мазхаб, а в центральной и северо-восточной частях региона — шафиитский; в Дагестане существовало шиитское меньшинство^[58].

Исламизация отдельных областей происходила в разное время и под различным внешним влиянием. На Восточном Кавказе ислам утвердился ещё в Средние века, тогда как на северо-западе этот процесс завершался лишь в XVIII — первой половине XIX века. В Кабарду и Адыгею приходили проповедники и отряды гази из Дагестана и Чечни, однако особенно активно действовали крымские и османские миссионеры. С их деятельностью было связано распространение среди местных мусульман ханафитского мазхаба^[59].

Важными центрами исламизации служили османские крепости на Черноморском побережье — Сухум, Гагры и Анапа. Сходившиеся к ним торговые пути одновременно становились миссионерскими: проповедники путешествовали с купцами, а горцы посещали крепости ради обмена товарами. Ислам сначала приняли кабардинцы, затем он распространился в предгорьях Карачая, Балкарии и горной Адыгее^[60].

На Северо-Западном Кавказе исламизация долго сохраняла поверхностный характер. Предписания шариата сосуществовали с местными обычаями: мусульманский брачный договор и обязательный дар невесте сочетались с калымом и умыканием невесты. Мусульманские погребальные обряды и праздники распространялись быстрее, чем некоторые бытовые запреты. В начале XIX века мечети и начальные школы при них оставались немногочисленными, а система вакфов, поддерживавшая исламское образование на северо-востоке и в центре региона, здесь не получила распространения^[60].

Различия затрагивали и устройство религиозной жизни. На Восточном Кавказе значительное место занимали суфийские братства, тогда как на северо-западе их устойчивых организаций первоначально не существовало. К установлению российского владычества там уже складывалась собственная духовная элита из имамов мечетей, шариатских судей и эфенди. Её представители получали образование в Стамбуле, Бахчисарае или Дагестане и содержались за счёт сельских общин^[60].

До государственного нациестроительства и советского административно-национального размежевания конфессиональная принадлежность на Северном Кавказе часто имела большее значение, чем происхождение. Османская империя поддерживала распространение суннизма, Иран — шиизма, а Российская империя — православия. Через миссионерство соперничавшие державы стремились приобретать новых подданных и укреплять границы, поэтому религиозная идентичность одновременно воспринималась ими как политическая^[61].

В первой половине XVIII века в союзах сельских общин Нагорного Дагестана возникло движение за утверждение норм шариата и согласование с ними местных адатов. Решения о переходе к мусульманскому праву принимались на сельских сходах. Долгое время у движения не было общего руководства, политического центра и единой программы, однако выступление против закреплённых адатом привилегий знати обеспечило ему поддержку общин^[62].

Усиление российского присутствия в последней трети XVIII века придало религиозным требованиям антироссийскую направленность. Среди части мусульманской знати распространилась идея джихада против России, а идеологи шариатского движения пытались объединить под этим лозунгом общины и ханов. В первой трети XIX века движение возглавили сторонники братства Накшбандия, активно распространявшегося в Нагорном Дагестане. Именно поэтому в литературе за ним закрепилось название «мюридизм», хотя по первоначальным целям точнее было бы говорить о шариатском движении^[62].

Ранним примером соединения религиозной проповеди с вооружённой борьбой стало движение шейха Мансура. Пастух Ушурма из чеченского селения Алды учился в Дагестане и примкнул к Накшбандии. Вокруг него объединились недовольные российским присутствием чеченцы, дагестанцы и кабардинцы. В 1785 году его сторонники разгромили в Алдах карательную экспедицию полковника Ю. Ю. Пиери, после чего Ушурма получил прозвище Мансур — «Победоносный»^[63].

Мансур рассчитывал на османскую помощь и стремился овладеть Азово-Моздокской линией и Военно-Грузинской дорогой. Летом 1785 года его войско безуспешно осаждало Кизляр; после последующих поражений он отступил в Закубанье, а затем в османскую Анапу. Оттуда шейх продолжал рассылать призывы к джихаду. В 1791 году после взятия Анапы генералом И. В. Гудовичем Мансур попал в плен и был заключён в Шлиссельбурге, где вскоре умер^[63].

Политизация суфизма не означала единодушной поддержки войны со стороны духовных наставников. В начале нового джихада Джамалуддин Казикумухский первоначально отказался разрешить своему ученику Гази-Мухаммеду выступить против России, учитывая превосходство русских сил. Позднее он участвовал в избрании Шамиля имамом и оставался его советником, но неоднократно пытался прекратить кровопролитие^[64].

Непосредственными организаторами нового движения стали ученики накшбандийских шейхов. Гази-Мухаммад обучался у Мухаммеда Ярагского и Джамалуддина Казикумухского. В 1828 или 1829 году общины нескольких аварских селений избрали его своим религиозным и военным главой — имамом. Это избрание положило начало созданию единого имамата Нагорного Дагестана и Чечни^[65].

Гази-Мухаммед связывал борьбу против России с внутренним преобразованием горского общества. Он проповедовал необходимость джихада, обращался к старшинам общин и правителям ханств с требованием ввести шариат. Присоединявшиеся к движению общины присягали соблюдать мусульманское право, отказаться от местных адатов и прекратить отношения с российскими властями. Одновременно имам преследовал знать, которую считал союзницей России и противницей преобразований^[66].

Проповедь дополнялась попытками политических переговоров. Среди адресатов имама были шамхал Тарковский Махди, правитель Казикумухского и Кюринского ханств Аслан-хан и другие представители знати. Гази-Мухаммед требовал от них ввести шариат, но его обращения не привели к соглашению. Неудаче способствовала неспособность имама к компромиссам^[66].

Зимой 1830 года имам начал военные действия, опираясь на стремительные рейды. Ему удалось подчинить ряд аварских и кумыкских селений, а также присоединить Унцукуль и Гумбет. Попытки овладеть Хунзахом и поднять жителей Закатал завершились неудачей. В 1831 году его силы разграбили Кизляр, в следующем году осадили Дербент, подошли к Владикавказу и осадили Назрань. После поражения войска Гази-Мухаммеда барон Г. В. Розен занял Гимры, где первый имам погиб в бою^[67].

Сопротивление не прекратилось со смертью первого руководителя. В 1833 или 1834 году совет улемов Койсубулинской конфедерации провозгласил имамом Гамзат-бека, хотя точное место этого решения осталось неизвестным. Сначала его признала лишь часть аварских селений, но позднее под его властью оказалась значительная часть Нагорного Дагестана и Чечни^[68].

Гамзат-бек продолжил набеги на владения союзов общин и ханств, признавших российскую власть, и направлял имущество уничтоженных бекских родов в казну имамата. После взятия Хунзаха летом 1834 года он приступил к организации государственного управления на землях Аварского ханства и «вольных обществ». Его правление оказалось недолгим: в том же году Гамзат-бек был убит из кровной мести^[69].

Образование имамата изменило масштаб и организацию сопротивления. Восстание под руководством Кази-Муллы, начавшееся в 1829 году, отличалось от прежних кратковременных столкновений: борьба стала упорной, организованной и управлялась из одного центра. После нескольких неудач российских войск горцы начали избегать крупных сражений и перешли к действиям, в которых лучше использовали местные условия^[70].

В 1830-е и начале 1840-х годов основным районом военных действий оставался Северо-Восточный Кавказ. Российские власти укрепляли свои позиции кордонными линиями и крепостями, однако быстро подавить движение в горах Дагестана и Чечни не смогли. Главным очагом сопротивления стал Нагорный Дагестан, объединённый властью единого военно-теократического государства^[71].

Имамат сочетал внешнюю войну с перестройкой внутреннего порядка. Присяга шариату, отказ от адатов и разрыв связей с российской администрацией превращали присоединение общины в политический акт. Борьба была направлена не только против российских войск, но и против ханов и беков, сотрудничавших с империей. Казна, возникавшая за счёт конфискованного имущества знати, обеспечивала последующие военные и государственные мероприятия^[68].

Изменилось и содержание понятия «мюрид». В эпоху имамата оно обозначало не только ученика суфийского наставника, но и человека, подчинившегося шариату и власти имама. Большинство мюридов Шамиля не принадлежало к практикующим суфиям: наибские, или шариатские, мюриды составляли его военную гвардию. Религиозная модель послушания тем самым была перенесена на отношения между бойцом и военно-политическим руководителем^[72].

Такое соединение суфийских понятий с политической организацией принималось не всеми религиозными авторитетами. Часть Накшбандии поддерживала использование шариата как ступени к более узкому кругу суфийских практик, тогда как противники усматривали в этом профанацию религиозных идей. Поэтому «мюридизм» не представлял собой единой суфийской доктрины: в ходе войны он стал обозначением переплетения шариатского движения, джихада и государственного строительства^[73].

В 1834 году Шамиль был избран третьим имамом; он был земляком и последователем Гази-Мухаммада, а также учеником накшбандийского шейха Мухаммеда Ярагского^[69]. Его правление продолжалось до 1859 года^[69]. Представление о Шамиле как о деятеле, безуспешно пытавшемся заменить адат шариатом, не исчерпывает содержания его преобразований^[74]. Он продолжил перемены, начатые шариатским движением Нагорного Дагестана XVIII века, но распространил их не на отдельные общины, а на весь регион^[75].

Созданный Шамилем в границах Дагестана и Чечни военно-теократический имамат стал государством теократического характера^[75]. Превращение имама в правителя началось ещё при Гази-Мухаммеде: в присоединённых селениях он оставлял своих заместителей-наибов^[75]. При Гамзат-беке наибы уже постоянно возглавляли определённые районы, а после уничтожения аварских ханов второй имам выступал правителем Аварии^[75]. При Шамиле оформление государственного устройства было завершено^[75].

К середине 1850-х годов Шамиль стал суверенным правителем края и занял вершину государственной иерархии^[76]. Как имам он соединял верховную светскую и религиозную власть, а также военные, исполнительные, законодательные и судебные полномочия^[76]. Принятие титула халифа — амир ал-муминин, «предводитель правоверных», — должно было легитимировать его власть среди мусульман Кавказа и Ближнего Востока^[76]. В дипломатической переписке Шамиль вместе с тем признавал первенство духовной власти османского султана^[76].

Имам являлся верховным судьёй своей территории и два дня в неделю — субботу и воскресенье — отводил приёму жалобщиков, обычно решая дела немедленно^[76]. Для помощи в политических, административных, религиозных и судебных делах в 1842 году был учреждён диван из его приближённых^[76]. Основой военно-административного аппарата были назначаемые имамом наибы; обычно наибство охватывало одно вольное общество, хотя иногда объединяло несколько^[76]. Число наибов изменялось от четырёх в 1840 году до 33 в 1856 году^[76].

Наибы поддерживали порядок, собирали налоги, исполняли приговоры шариатских судей и судили подчинённых по военно-административным законам Шамиля^[76]. Позднее несколько соседних наибств подчинялись мудиру, ниже наибов стояли дибиры или мазумы, а им подчинялись деревенские старшины^[76]. Для контроля над заместителями Шамиль направлял мухтасибов, которые тайно собирали сведения об их деятельности^[76]. По таким донесениям имам смещал наибов, в том числе Хаджи-Мурата^[76].

Правовой основой государства стал Шариат, использовавшийся в борьбе с русскими завоевателями^[77]. Судебно-административные реформы стремились укрепить шариат и вытеснить местные нормы адата, а также некоторые нововведения, связывавшиеся с русскими контактами^[78]. Инструкции и постановления 1842—1847 годов, известные как Низам, имели силу законодательства^[78]. Однако нормы мусульманского права в них сочетались с адатом, а наибские суды учитывали обычное право^[78]. В условиях непрерывной войны эта правовая реформа не могла быть последовательной и окончательной^[78]. Шамиль не был непримиримым противником адата и сторонником «чистого» шариата, каким его изображали дагестанские исторические предания^[78].

В социальной политике продолжалась борьба с ханско-бекской знатью; владения уничтоженных бекских и чанковских кланов составили основу государственного имущества — байт ал-мала^[78]. Социальной опорой имамата оставалась сельская община — джамаат^[78]. Эти преобразования позволяли почти четверть века противостоять хорошо оснащённой военной машине Российской империи^[78]. После поражения имамата российские власти нередко продолжали отдельные преобразования Шамиля, иногда привлекая к этому его бывших наибов^[78]. Унификация судебно-административного управления и уничтожение горской знати в Нагорном Дагестане и Чечне способствовали утверждению российского владычества на Северо-Восточном Кавказе^[78].

К 1835 году Шамиль подчинил значительную часть Северо-Восточного Кавказа и, действуя методами партизанской войны, тревожил гарнизоны русских крепостей левого фланга и центра Кавказской линии^[79]. В том же году он осадил в Хунзахе правителя Аварии Аслан-хана Казикумухского^[80]. В 1834—1837 годах русское командование восстановило контроль над Аварским ханством и блокировало Шамиля в ауле Тилитль, после чего он принёс присягу императору^[70]. Эта присяга стала для имама передышкой, а в 1839 году военные действия в Дагестане возобновились^[70].

В 1837 году отряд генерал-майора К. К. Фези взял Хунзах, Ашильту и укрепление Ахульго, затем осадил Шамиля в Телетле^[80]. Захватить имама не удалось: Фези заключил с ним перемирие^[80]. Экспедиция 1839 года под командованием П. Х. Граббе осадила Шамиля в горной крепости Ахульго^[80]. Однако имам с небольшим отрядом мюридов прорвался через кольцо осаждавших и ушёл в горы Аварии^[80].

Возобновив кампанию в Чечне в 1840 году, Шамиль вновь начал военные действия против русских^[80]. Среди столкновений этого года особенно кровопролитным стало сражение на Валерике 11 июля^[80]. Чеченские отряды совершили набег на военное поселение Александровское, а войско имама безуспешно пыталось овладеть Назранью^[80]. Восстанием была охвачена вся Чечня; направленные для его подавления войска встречали сопротивление и несли большие потери^[70].

На Северо-Западном Кавказе первоначально активные военные действия между российскими войсками и отрядами «немирных» горцев не велись^[81]. Российское командование стремилось изолировать местное население от мусульманского окружения, враждебного России и связанного с Османской империей^[81]. После Адрианопольского договора правительство создало Черноморскую береговую линию: укрепления 1837—1839 годов тянулись от Анапы до Пицунды^[81]. В начале 1840 года она была разгромлена наступлением шапсугов, натухайцев и убыхов, а её восстановление к ноябрю показало сохранение значительного потенциала сопротивления у черкесов Закубанья^[81].

Военные неудачи России не ограничились Чечнёй: ряд укреплений был взят горцами, а генерал Ф. К. Клюгенау, запертый в Хунзахе, оказался в опасном положении^[70]. Весной 1842 года генерал Е. А. Головин выступил из Ичкерии к резиденции Шамиля в Дарго, был разбит и отступил с большими потерями^[80]. Поражения послужили причиной замены Головина А. И. Нейдгартом на посту командующего Отдельным Кавказским корпусом^[80]. К декабрю 1843 года Шамиль фактически захватил Дагестан^[82].

В 1844 году русские отряды прошли по горам сотни вёрст, но не добились покорности восставших аулов^[82]. В этом же году на левом фланге Кавказской линии было построено укрепление Петровск^[80]. Смена военачальников и хаотические действия войск показывали, что инициатива была отдана Шамилю^[82]. Даргинская экспедиция 1845 года нового главнокомандующего М. С. Воронцова закончилась разгромом участвовавшего в ней отряда и подтвердила неэффективность подобных операций^[82].

Воронцов, сменивший Нейдгарта в 1844 году, располагал не только военной, но и гражданской властью над российскими владениями Северного Кавказа и Закавказья^[83]. В июне 1845 года он проник в глубь Северного Дагестана, захватил и уничтожил Дарго — прежнюю резиденцию Шамиля^[83]. Поход принёс Воронцову княжеский титул, но обошёлся России огромными потерями^[83]. С 1846 года на левом фланге строились новые укрепления и казачьи станицы, а продвижение российских войск в Чечне сопровождалось вырубкой лесов в предгорьях^[84].

Одновременно Шамиль пытался распространить борьбу на Северо-Западный Кавказ, отправляя туда наибов Хаджи-Мухаммеда в 1842—1844 годах и Сулеймана-Эфенди в 1845—1846 годах^[85]. Весной 1846 года он с девятитысячным войском подошёл к Кабарде, переправился через Терек и рассчитывал соединиться с отрядами западных адыгов^[85]. Поддержки ни со стороны адыгов, ни от кабардинцев он не получил и отступил в Чечню; с ним ушли несколько сот кабардинцев-сторонников^[85]. Попытка соединить очаги сопротивления поэтому не удалась^[85].

В конце 1848 года в Черкесии появился третий наиб Шамиля — Мухаммед-Амин^[83]. В Абадзехии он разделил территорию на четыре округа-мехкеме и обложил население налогами для содержания отрядов всадников регулярной армии Шамиля — муртазиков^[83]. С начала 1850 года до мая 1851 года ему подчинились бжедуги, шапсуги, натухайцы, убыхи и несколько меньших обществ; между Кубанью, Лабой и Чёрным морем сложилась обширная подвластная ему территория^[83]. Однако закрепить достигнутое Мухаммеду-Амину не удалось^[83].

Походы Воронцова на территорию имамата продолжались, но имели ограниченное значение^[86]. В 1847 году он осадил Гергебиль, однако из-за холеры в русских войсках был вынужден отступить^[86]. В июле 1848 года это укрепление взял генерал-адъютант З. М. Аргутинский^[86]. Отряды Шамиля вскоре возобновили действия на юге Лезгинской линии и в том же году безуспешно пытались овладеть укреплением в Ахтах^[86].

В 1852 году начальник левого фланга А. И. Барятинский выбил «немирных» горцев из ряда стратегически важных чеченских селений^[86]. Во второй половине 1840-х годов российское командование совмещало строительство укреплений и продвижение в Чечне с походами против опорных пунктов имамата^[84]. При этом отряды Шамиля после отдельных поражений возобновляли действия против российских укреплений^[86].

В 1850-е годы в имамате обострились социально-политические противоречия. Разбогатевшие во время войны наибы и знать стремились к большей самостоятельности, а оппозиционные и сепаратистские настроения усиливали раздробленность государства. Одновременно сужалась его хозяйственная основа: перекрытие русскими войсками путей в Закавказье и Восточный Дагестан лишало набеги прежней доходности. Ещё в 1854 году поход в Кахетию принёс имамату сотни пленных, тысячи голов скота и имущество, но подобные успехи становились редкими^[87].

Сокращение поступлений сопровождалось злоупотреблениями местной администрации. Наибы присваивали штрафы и конфискованное имущество, расправлялись с противниками, утаивали добычу и неравномерно распределяли её между дружиной и ополчением. Проверка их деятельности была затруднена, поскольку посланные Шамилем ревизоры находились на содержании у проверяемых. Произвол углублял обнищание рядовых общинников и подрывал доверие к центральной власти^[88].

Знать всё чаще рассматривала российскую военную администрацию как более надёжную гарантию собственности и привилегий. Наибы вступали в переговоры с русским командованием и переходили на его сторону; среди них были Кибит-Магома и Даниель-султан. В июле 1859 года последнее собрание наибов и учёных в Хунзахе выявило глубокие разногласия о продолжении войны. Шамиль заставил участников поклясться не складывать оружия, хотя уже не доверял своему окружению^[89].

Положение низших слоёв также ухудшалось. Неурожаи, голод, болезни, междоусобицы и утрата плодородных районов сокращали население, из которого пополнялось войско. Жалобы на наибов множились, но имам, опасаясь дальнейшего раскола правящей верхушки, фактически ограничил возможность обращаться к нему без разрешения местного управителя. В результате ответственность за злоупотребления администрации всё чаще связывали с самим Шамилем^[90].

Кризис приобрёл хозяйственный и военный характер. Набеговая система отвлекала мужчин от мирного труда, а постоянные переселения и междоусобицы нарушали землепользование. Когда приток добычи уменьшился, эта система перестала возмещать упадок хозяйства и принесла рядовым узденям обнищание и голод. Положение населения на территориях под российским управлением воспринималось как более устойчивое, поэтому с начала 1850-х годов антишамилевские выступления в Чечне и Дагестане расширялись^[91].

Переход к методичному стратегическому наступлению начался ещё в 1846 году. Российские войска укрепляли Передовую Чеченскую линию, прокладывали просеки и последовательно лишали Шамиля опорных пунктов. В 1852 году несколько отрядов прошли по просекам через Чечню и добились покорности ряда населённых пунктов. Зимой 1853 года силы имама в Чечне были разбиты на реке Мичик. Большое впечатление произвело и проникновение отряда Евдокимова в прежде недоступное для российских войск Аргунское ущелье^[82].

Крымская война временно изменила обстановку на Кавказе. В 1854 году Шамиль совместно с Османской империей предпринял действия против России, перешёл через Главный Кавказский хребет и разорил Цинандали, но при приближении русских войск отступил в Дагестан. После окончания войны Кавказский корпус усилили частями, вернувшимися из Анатолии, а его командующим в 1856 году назначили А. И. Барятинского^[92].

В 1856—1857 годах отряд Н. И. Евдокимова вытеснил силы Шамиля из Чечни и добился подчинения остававшихся неподконтрольными селений. В Дагестане российские войска заняли Салатавию, один из главных оплотов имама. Попытка Шамиля отвлечь противника нападением на Назрань окончилась неудачей, после чего он отступил в Ведено, ставшее его новой резиденцией^[93].

Наступление сочеталось с созданием сети крепостей, дорог и просек, последовательно перекрывавшей передвижение отрядов имамата и пути к районам набегов. Потеря добычи сокращала доходы казны и верхушки, а возвращение мюридов с убитыми вместо трофеев усиливало внутренние усобицы. Поэтому военное давление непосредственно ускоряло политический распад государства Шамиля и переход его бывших сторонников к российской администрации^[94].

Решающим этапом стало наступление 1859 года. 1 апреля российские войска взяли Ведено, после чего организованное сопротивление в Чечне прекратилось. Шамиль отступил в аварский аул Гуниб, а часть его прежних соратников уже оказывала помощь наступавшей стороне^[89]. Оставшаяся у имама территория сократилась до последнего укреплённого убежища^[82][93].

После падения Ведено Шамиль укрылся в Гунибе. К этому времени он лишился значительной части политической опоры: ближайшие сотрудники и наибы переходили в русский лагерь, а Даниель-султан ранее убеждал его прекратить сопротивление. Кибит-Магома привёл население Тилитля на помощь наступавшим российским войскам, вместе с ним явились тесть имама Джемалэддин и проповедник Аслан-кадий Цудахарский. Даже по пути к последнему убежищу Шамиль столкнулся с распадом прежней дисциплины и был ограблен вышедшими из повиновения горцами^[95].

Гуниб был осаждён российскими войсками и взят 25 августа (6 сентября) 1859 года. Шамиль сдался князю Барятинскому, чем завершилось организованное сопротивление имамата на Северо-Восточном Кавказе^[93]. В высокогорных районах ещё несколько лет действовали малочисленные отряды, однако они уже не создавали серьёзной угрозы российским позициям^[82].

После капитуляции Шамиля вместе с семьёй и частью приближённых отправили в Калугу, где он жил до 1869 года. В 1870 году император Александр II разрешил ему совершить хадж. Шамиль покинул Россию, поселился в Медине и умер там в 1871 году^[96].

Пленение Шамиля прекратило войну на Северо-Восточном Кавказе, но сопротивление на северо-западе продолжалось. Российское командование перебросило значительные силы с левого фланга Кавказской линии на правый. В ноябре 1859 года Мухаммед-Амин признал себя побеждённым и присягнул России, в декабре умер Сефер-бей Зан, а в начале 1860 года Черкесию покинул отряд европейских добровольцев^[96].

К этому времени попытки внешней поддержки сопротивления уже ослабли. В феврале 1857 года к черкесскому побережью направили отряд из 374 иностранных добровольцев, преимущественно поляков, который предполагалось развернуть в артиллерийский корпус. Замысел сорвали конфликты между сторонниками Мухаммед-Амина и Сефер-бея Зана, внутренние разногласия и отсутствие действенной помощи из Стамбула и Лондона^[93].

В 1860 году прекратили сопротивление натухайцы, тогда как шапсуги, абадзехи и убыхи продолжали борьбу. В июне 1861 года их представители собрались в долине Сочи и учредили Меджлис, ведавший внутренними делами и сбором ополчения. Объединённое управление добивалось признания независимости, пыталось вести переговоры с российским командованием и обращалось за дипломатической и военной поддержкой к Британии и Османской империи^[96].

Российской стороне предлагалось отказаться от строительства дорог, укреплений и станиц на территории союза, не вводить туда войска и сохранить черкесам политическую самостоятельность и свободу вероисповедания. Соглашение достигнуто не было. В 1859—1864 годах против России действовали уже разрозненные отряды адыгов в труднодоступных районах Северо-Западного Кавказа, а военные действия сопровождались массовым сожжением аулов^[96].

В 1862 году князя Барятинского на посту командующего Кавказской армией сменил великий князь Михаил Николаевич. При нём сопротивление последних горских отрядов было сломлено. Вооружённая борьба черкесов продолжалась до весны 1864 года^[97]. 21 мая в урочище Кбаада, в верховьях реки Мзымта, российское командование провело молебен и парад войск, которыми отметило окончание Кавказской войны и установление российского господства на Западном Кавказе^[98].

Дореволюционная российская историография принято называть «имперской традицией»^[99]. В её основе лежало утверждение, что Россию на Кавказ привела геополитическая необходимость, исследователи этого периода уделяли повышенное внимание цивилизаторской миссии империи в регионе^[99]. Завоевание края описывалось как борьба европейского культурного начала с «азиатским варварством»^[99]. Политика России принимала при таком толковании вид оборонительной системы — вынужденной реакции на неблагоприятные обстоятельства^[103].

К этому направлению принадлежали Р. А. Фадеев, издавший в 1860 году в Тифлисе публицистическую монографию «Шестьдесят лет Кавказской войны», а также Н. Ф. Дубровин, В. А. Потто и А. К. Зиссерман^[99]. Силовое решение кавказского вопроса объяснялось у Фадеева нехваткой отпущенного империи времени^[103].

Дореволюционные авторы проследили событийный контекст войны и ввели в оборот обширный фактический материал, благодаря чему их труды нередко используются как самостоятельный исторический источник^[103]. Военные быстро переросли разведывательное изучение народов региона и поднялись до его этнографического, картографического и лингвистического описания, заложив основы системного кавказоведения^[103]. Изданные в Тифлисе под редакцией А. П. Берже Акты Кавказской археографической комиссии включили 12 томов и охватили период с 1799 по 1862 год^[104]. Наравне с ними классикой изучения национальных окраин стал «Кавказский сборник»^[105].

Начало войны привело к спаду интереса к общественно-политическим сюжетам и к преобладанию статистико-географических и военно-топографических исследований^[106].

Уже в последней четверти XIX века эмоциональный военный нарратив стал сменяться более спокойным энциклопедическим позитивистским подходом^[107]. Кавказский отдел Императорского Русского географического общества издавал «Сборник сведений о кавказских горцах» (1868—1881) и «Сборник материалов для описания местностей и племён Кавказа» (1881—1915)^[107].

Ранняя советская историография 1920—1930-х годов демонстративно порывала с подходами, принятыми при «старом режиме»^[108]. Отказавшись от военного нарратива, исследователи обратились к социальным сюжетам и втискивали их в упрощённый вариант марксистской схемы классовой борьбы и «антиколониального сопротивления» царскому гнёту^[109].

Присоединение Кавказа стали рассматривать как национально-освободительную борьбу, соединённую с антифеодальным протестом против местной знати^[110]. Схема работала лишь при наличии в горах феодализма, поэтому уровень общественного строя горцев старались «поднять» до классового^[111]. Противоречие при этом обходили молчанием: в ряде районов война сопровождалась разрушением феодальных структур и торжеством военной демократии, что с позиций формационного учения выглядело регрессом^[112].

Заметное влияние на ранних советских историков оказывали суждения революционных демократов — Н. Г. Чернышевского, Н. А. Добролюбова и А. И. Герцена^[99]. Статьи К. Маркса и Ф. Энгельса о Кавказе были политическими памфлетами, но с ними приходилось считаться^[99]. Воинствующий атеизм 1920—1930-х годов привёл к тезису о реакционной сущности мюридизма, смягчённому указанием на его роль в мобилизации народных масс^[112].

Оценки менялись вместе с идеологической конъюнктурой. В 1920-е — начале 1930-х годов исходной была формула «абсолютного зла» царской России для присоединённых народов, а в 1940-е — первой половине 1950-х на первый план вышла подрывная деятельность английских и турецких колонизаторов^[113].

Особенно сложным оказалось место Шамиля. В 1930-е годы имама включили в список народных героев наряду с С. Разиным, Е. Пугачёвым и С. Юлаевым. После Великой Отечественной войны, на фоне депортации чеченцев, ингушей и карачаевцев, его низвели до деятелей «второго разряда»^[112]. В начале 1950-х годов Шамиля перевели в разряд врагов, а обстановка холодной войны превратила его в религиозного изувера и наёмника^[112]. В 1960—1980-е годы последовал обратный скачок — к прославлению имама и его окружения^[109].

Дискуссии 1956—1957 годов о природе войны разделили историков на апологетов Шамиля и тех, кто называл его движение реакционным^[114]. Компромисс нашли на основе ленинского тезиса о «двух Россиях»^[115].

В духе установки на «дружбу народов» закрепилось клише о «добровольном вхождении» народов Северного Кавказа в состав России^[109]. В 1973 году «Большая советская энциклопедия» ограничила войну 1817—1864 годами, а географически — Чечнёй, Горным Дагестаном и северо-западным Кавказом^[116]. Такой хронологический приём отделял трудное завоевание Чечни, Северного Дагестана и Адыгеи от сравнительно малокровного присоединения других территорий^[116].

Итогом полувека работы стал кризис: фактологической истории событий так и не появилось^[117]. В то же время в 1950—1980-е годы были собраны и систематизированы огромные документальные и нарративные материалы^[109].

Перелом обозначила статья М. М. Блиева 1983 года, объяснявшая войну переходом северокавказских обществ к раннефеодальным отношениям и господством набеговой системы^[118]. Блиев выдвинул тезис о пересечении двух экспансионистских линий — имперской российской и набеговой горской^[119].

Освобождение историков от идеологических ограничений в середине 1980-х годов совпало с обострением обстановки на Северном Кавказе и в Закавказье, из-за чего история включения этих регионов в состав империи приобрела болезненно актуальный характер^[117]. Результаты исследований стали использовать в политической борьбе, а свидетельства подбирать тенденциозно^[117]. Наметилась тенденция замалчивать «щекотливые» темы — набеговую составляющую жизни кавказских этносов и жестокость обеих сторон^[117].

Распад СССР спровоцировал новый виток идеологизации войны^[118]. На рубеже XX—XXI веков изучение дореволюционного Северного Кавказа столкнулось с методологическим кризисом, корни которого уходят в эпоху «железного занавеса». Постсоветская наука страдает и от ограниченности источниковой базы: местные тексты на восточных языках используются мало, а османские архивы российским учёным пока неизвестны^[120].

Выход из историографического тупика О. В. Матвеев видит в концепциях «взаимопознания» — антропологическом подходе и этнографии войны, теории «контактных зон» и фронтира^[121]. В них война предстаёт не полем классического вооружённого столкновения, а пространством взаимодействия людей разных культур и традиций^[122]. Близки к ним концепция «российскости», отстаиваемая «школой В. Б. Виноградова», и империология^[123].