Вхождение Грузии в состав Российской империи

Первые контакты между русскими и грузинами восходят ко временам Древнерусского государства и Грузинского царства. Торговые пути из Руси в Грузию шли по Днепру и Чёрному морю, сухопутное сообщение осуществлялось через Северный Кавказ и Дарьяльское ущелье. В источниках упоминаются посольства русских в Грузинское царство, а также участие грузинских мастеров в росписи храмов в Киеве и Новгороде Великом. Русские князья брали в жёны представительниц грузинского царского рода Багратионов: внук Владимира Мономаха женился на дочери грузинского царя Деметре I, а сын Андрея Боголюбского Юрий был женат на царице Тамаре. Выстраивание династических связей отражало стремление политических элит к сближению двух христианских государств^[1].

Распад Древнерусского государства и последовавшее за ним монгольское нашествие прервало русско-грузинские контакты. В XV веке серия вторжений Тамерлана в Грузию привела к распаду Грузинского царства. Тем временем русские княжества избавилась от монгольского ига и начали объединяться вокруг Москвы. В конце XV века на политической карте Восточной Европы появилась новая могущественная христианская держава — Русское централизованное государство. Падение Византийской империи в 1453 году привело к росту религиозного-политического влияния Москвы как защитницы христианских народов Востока. Кахетинский царь Александр I в 1491 году направил посольство к Ивану III, видя в Москве преемницу византийской политики в отношении восточного христианства^[2].

В XVI веке взятия Казани (1552) и Астрахани (1556) вывело пределы Русского государства к Каспийскому морю. Кавказ как стратегический перешеек между Чёрным и Каспийским морями вошёл в орбиту внешнеполитических интересов русских царей^[3].

На Кавказе середина XVI века стала временем ожесточённого соперничества Османской и Сефевидской империй, результатом которого стал раздел сфер влияния двух мусульманских государств в христианских землях Грузии. Картли и Кахетия (Восточная Грузия) оказались в иранской сфере влияния, Имеретия (Западная Грузия) — в османской^[2]. На этом фоне кахетинские цари обращались к Москве за покровительством. При Иване IV Грозном в Кахетии был размещён вспомогательный русский отряд, а в 1565—1572 годах русские гарнизоны защищали край от набегов дагестанских феодалов^[4]. В 1587—1589 годах был оформлен русско-грузинский политический союз, формально закрепивший покровительство России над Кахетинским царством^[5].

Однако возможности Москвы оставались ограниченными. Дипломатические соглашения нередко не воплощались на практике из-за европейских приоритетов русской внешней политики и нехватки сил для прямого столкновения с Ираном и османами^[6]. Тем не менее, нравственное и религиозное единство русского и грузинского народов подчёркивалось посольскими контактами, а возведение русских крепостей у слияния Терека и Сунжи имело заметный психологический эффект для христиан Закавказья^[7].

В начале XVII века грузинский вопрос стал центральным для правителя Сефевидского Ирана Аббаса I, стремившегося сорвать ориентацию Кахетии на Россию. Его походы 1614—1617 годов сопровождались разорением края и массовыми выселениями христианского населения. Вооружённое сопротивление грузин помешало его планам окончательной исламизации Восточной Грузии^[8]. Эти разрушительные набеги усилили миграцию грузин в Россию; образовывались грузинские колонии в Кизляре, Астрахани, Казани, Москве, где беженцев принимали «с теми же правами, что и подданных России»^[9].

Продолжались и дипломатические контакты: в 1604 году Борис Годунов стремился породниться с домом Багратионов, выдав своего сына за грузинскую княжну. Однако этим планам не суждено было осуществиться из-за смерти Годунова и начала Смутного времени. В 1658 году царь Картли-Кахетии Теймураз I лично прибыл в Москву, принёс присягу русскому царю Алексею Михайловичу и просил военной помощи в борьбе против персов. В 1685 году имеретинский царь Арчил II, проиграв междоусобную войну, бежал с семьёй в Россию, где нашёл убежище^[10]. Хотя реальная поддержка часто ограничивалась денежной помощью и религиозными миссиями, эти эпизоды закрепляли образ России как «единоверного покровителя» в сознании грузинских элит^[11].

При Петре I активность России на Кавказе резко возросла: император рассматривал регион как важный военно-политический плацдарм и ключ к торговым коммуникациям со странами Востока через Каспийское море^[12]. Накануне Каспийского похода 1722—1723 годов Петербург вёл переговоры с правителями закавказских феодальных государств, стремясь заручиться их поддержкой в войне с Персией. Грузинский царь Вахтанг VI заявлял о готовности принять российское подданство и рассчитывал на ввод российских войск в Картли и Кахетию^[13]. На Северном Кавказе с основания крепости Святого Креста было начато Кавказской укреплённой линии. В ходе военных действий русские войска заняли Дербент и Баку, которые отошли России по Петербургском договору (1723)^[14].

Активность русской внешней политики в Закавказье привела к обострение соперничества с Османской империей. После неудачного Прутского похода 1711 года открытая война с Турцией считалась рискованной, что ограничивало прямую помощь России христианским народам в Закавказье^[15]. Компромисс был найден в Константинопольском договоре 1724 года, закрепившем за Россией прикаспийские провинции, а за Турцией — преобладающее влияние в остальном Закавказье, в том числе в Грузии. Таким образом усилия Петра на Каспии сочетались с дипломатическим балансированием^[16][12].

После смерти Петра ситуация в регионе изменилась. Укрепление персидского могущества при Надир-шахе заставило Петербург и Стамбул корректировать свою политику в регионе: по Рештскому договору 1732 года и Гянджинскому трактату 1735 года Россия вернула Ирану прикаспийские владения, укрепив при этом линию по Тереку и построив Кизлярскую крепость как базу своего влияния на Северном Кавказе^[17][18].

Во второй половине XVIII века нарастание угрозы со стороны Ирана и Турции стимулировало политическую консолидацию грузинских царств. В конце 1750-х картлийский, кахетинский и имеретинский цари заключили союз, сформировав в Закавказье «четвёртую силу» с собственными внешнеполитическими интересами. Однако при проведении своих завоевательных походов грузинский царь Ираклий II всё равно ориентировался на Петербург, рассматривая русское покровительство в качестве противовеса мусульманским державам^[19]. Одновременно активизировались русско-грузинские контакты: усилилась миграция грузин в районы русской пограничной линии, а в 1760 году кахетинский царь Теймураз II отправился в Петербург за военной и финансовой поддержкой для отражения дагестанских набегов и действий Ирана^[20]. Несмотря на осторожность русской дипломатии, именно меры по укреплению позиций России на Северном Кавказе (станицы, крепости, договоры о подданстве с местными обществами) создавали предпосылки для нового этапа русско-грузинских отношений^[21].

Итак, при Петре I и его преемниках русско-грузинские отношения развивались как сочетание ожиданий грузинских правителей, ограниченных ресурсов России и «большой политики» трёх держав. Российская стратегия — от каспийских приобретений и договорного баланса до северокавказских опорных пунктов — не решала вопрос защиты грузинского христианского населения немедленно, но закладывала институциональные и военно-политические условия для его последующего решения^[22][23].

Во второй половине XVIII века политический баланс в Закавказье по прежнему определяли соперничество Османской империи и Персии и рост влияния России. Для ослабленной постоянными набегами и междоусобицами Картли-Кахетии ориентация на северного соседа стала инструментом централизации и внешней опоры^[24]. Переговоры царя Теймураза II в Петербурге и последовательная линия его преемника Ираклия II подготовили правовую основу будущего союза^[24].

В русско-турецкую войну 1768—1774 годов Россия закрепилась на Центральном Кавказе и получила юридические основания вмешательства в западногрузинские дела: по Кючук-Кайнарджийскому миру и последующим актам была зафиксирована отмена ряда османских притязаний, что усилило переговорные позиции Петербурга и надежды грузин на внешнюю защиту^[25]. Одновременно Россия выстраивала инфраструктуру влияния и коммуникации: пограничные укрепления, Кавказская линия, фортификацию Моздока и, позднее, основание Владикавказа как северного «замка» Военно-Грузинской дороги^[26].

Кульминацией сближения стал Георгиевский трактат — договор, подписанный 24 июля (4 августа) 1783 года в крепости Георгиевск, по которому Картли-Кахетия принимала «покровительство» императрицы, отказываясь от какой-либо зависимости от Персии и иных держав. Россия гарантировала «целость» владений грузинского царя и ввод двух батальонов для постоянной дислокации, а внешняя политика царства ставилась под контроль Петербурга через резидента^[27]. Сепаратные статьи предусматривали содействие объединению грузинских земель и военную связь с Имеретией, что придавало договору характер не только оборонительного, но и интеграционного проекта^[28]. Для Ираклия II это было закрепление выбранной им «европейской» ориентации и шанс на легитимную реконфигурацию сил в регионе^[29].

Реализация договорённостей сразу столкнулась с противодействием соперников России. Османские власти через ахалцихского пашу подстрекали лезгинские и дагестанские отряды к набегам, пытаясь сорвать новые коммуникации и деморализовать союзников Петербурга^[31]. Россия отвечала укреплением «русского пути» через Дарьяль и участием в отражении набегов на союзные территории, но новая русско-турецкая война 1787—1791 годов осложнила исполнение статьи о постоянном военном присутствии в Картли-Кахетии^[32].

С особой остротой вопрос о действенности протектората встал с возвращением Каджарской Персии к активной экспансии. Уже в 1793—1795 годах Ага-Мухаммед-шах увязывал собственную коронацию с восстановлением «традиционной» зависимости грузинского вали, а в 1795 году предпринял крупный поход на Восточную Грузию^[33]. После неудачной осады Шуши он прорвался в Картли, разгромил ополчение возле Крцаниси и взял Тифлис, устроив массовую резню и уведя тысячи жителей в плен; современники оценивали людские потери и увод в рабство в десятки тысяч^[34]. Эта катастрофа показала: юридическая формула «покровительства» без постоянной силовой «начинки» уязвима в условиях многовекторной войны на Кавказе^[29].

Тем не менее Россия отреагировала: уже зимой 1795/1796 годов в Картли-Кахетию были переведены егерские батальоны и артиллерия, а весной 1796 года начался «персидский поход» корпуса графа В. А. Зубова с каспийского направления^[35]. Были взяты Дербент, Баку и ряд пунктов Ширвана; это вынудило каджарские силы отсутпить, а союзникам России на Восточном Кавказе дало шанс выйти из подчинения Тегерану и переломить ситуацию в пользу «георгиевской» архитектуры безопасности^[36]. Политический эффект был значителен: укрепилась вера грузин и армян в реальность военной поддержки, а престиж России как защитницы «христианского мира» в Закавказье вырос^[37].

Хотя отзыв корпуса Зубова по воле Павла I перечеркнул перспективу глубокого продвижения в Иран, сама демонстрация силы стала фактором сдерживания и укрепила убеждённость грузинской элиты, что безопасность населения и коммуникаций возможна лишь в рамках тесной связки с Россией^[29][37].

Персидский шах, вдохновлённый таким поворотом событий, объявил о своей победе и начал планировать новый поход в Закавказье. Однако в 1797 году Ага-Мухаммед был убит, а в 1798 году умер грузинский царь Ираклий^[38].

Новый персидский шах Фетх-Али потребовал от нового царя Картли-Кахетии Георгия XII признания вассальной зависимости. Георгий отверг эти притязания и обратился за помощью к Павлу I. В 1800 году русский император отправил письмо персидскому шаху, в котором напомнил, что Восточная Грузия находится под протекторатом Российской империи. В Грузию были направлен 6-тысячный корпус русской армии. Решительные действия России заставили Фетх-Али отвести свои войска^[39].

Несмотря на то, что кризис был преодолён, опасность персидского вторжения сохранялась. Павел I заявил, что покровительство, «какое доселе Россия давала Грузии, имеет взаимных неудобств столько, что между совершенным оставлением последней и принятием её в подданство… нет средины»^[40].

Грузинский царь также понимал бедственность своего положения, потому обратился к Павлу с просьбой о включении своих владений в состав империи^[41]. 18 (30) января 1801 года Павел I удовлетворив эту просьбу, издав указ о присоединении Картли-Кахетии к России, однако Георгий XII не успел получить его ответ, потому как в декабре 1800 года скончался^[42]. Вскоре был убит и Павел I, грузинская проблема досталась по наследству его сыну — молодому императору Александру I^[43].

Несмотря на то, что присоединение Грузии было уже свершившимся фактом, Александр I изначально сомневался в геополитической целесообразности это акта, потому как осваивать, защищать и приводить в порядок далёкую землю за Кавказским хребтом требовало огромных ресурсов. Другим вопросом, которым тяготился воспитанный в либеральном духе молодой император, был юридический аспект упразднения грузинской Багратионов, о которой распорядился Павел I^[44].

На место была отправлена специальная комиссия во главе с генерал К. Ф. Кноррингом, которая должна была выяснить способна ли Грузия остаться независимой и своими силами защищаться от внешних вторжений и действительно ли желание о вхождении в состав России, высказанное Георгием XII отражает чаянья всего грузинского народа. Доклад Кнорринга убедил Александра в том, что Грузия находится в бедственном положении, чем не преминули бы воспользоваться её соседи. Кроме того, сохранение в Грузии монархической формы правления привело бы к началу неизбежной войны за власть между наследниками Георгия XII.

По существу, на заседаниях Непременного совета «имперская» доктрина одержала верх не над «либеральными», «культурно-гражданственными» идеями времени, а над средневековой концепцией сюзеренитета^[45]. Манифест Александра I от 12 (24) сентября 1801 года окончательно ликвидировал грузинскую монархию и ввёл российское наместническое управление^[46].

На ход событий влияли и европейские страны. Вторая половина XVIII — начало XIX века прошли под знаком «восточного вопроса»: вмешательства европейских держав в дела Османской империи и прилегающих регионов, конкурентной игры за влияние на Ближнем и Среднем Востоке^[47]. Обострение соперничества Англии и Франции в эпоху Наполеоновских войн проецировалось и на Персию. Лондон, озабоченный безопасностью Индии, c конца 1790-х стремился закрепить за собой приоритет в Тегеране и в 1801 году заключил с шахом договор, обещавший помощь против французов и фактически запрещавший французское присутствие в стране; британские военные специалисты начали реорганизацию персидских сил и развитие каспийской инфраструктуры^[48].

Париж, в свою очередь, периодическими миссиями заигрывал с идеей «южного давления» на Россию и косвенного удара по Индии через Иран и Афганистан, что Тегеран использовал для торга с обеими сторонами^[49]. Впрочем, и в Лондоне, и в Петербурге уже сознавали: противостояние Наполеону требует их взаимодействия в Европе, поэтому англо-персидская карта не становилась для Британии безусловным обязательством войны за Грузию^[50].

Присоединение Грузии к России вызвало резкий протест со стороны Персии. Фетх Али-шах, унаследовавший от своего отца проблему легитимности династии, остро нуждался в символах «собирания» территории. Возвращение Восточной Грузии — как сакральной составляющей Сефевидского наследия — воспринималось в Тегеране как средство укрепления новой власти и восстановления регионального авторитета^[51].

Российская политика после 1801 года исходила не только из обязательств перед грузинским населением, пострадавшим от набегов и работорговли, но и из стратегических соображений. Новые владения представляли собой «эксклав» между Чёрным и Каспийским морями, открытый для ударов как со стороны Персии, так и со стороны Османской империи; устойчивость коммуникаций через Военно-Грузинскую дорогу была сезонной и уязвимой, а восточные рубежи терзали набеги лезгинов^[52].

В этих условиях командование на Кавказе под началом П. Д. Цицианова стремилось выстроить «пояс безопасности»: опереться на лояльные Петербургу ханства Восточного Закавказья, обеспечить снабжение по Каспию и, насколько возможно, «вынести границу» к более естественному рубежу — по линии Аракса^[53]. Для этого надо было заручиться поддержкой и лояльностью тех владений (Гянджа, Эривань, Нахичевань), через которые традиционно проходили персидские вторжения в Грузию. Попытки решить вопрос дипломатией успеха не имели из-за переменчивой ориентации местных правителей^[54].

Внутриполитический фактор в самой Грузии также подталкивал Россию к закреплению контроля. Местное дворянство и часть царевичей поддерживали «патриотическую фронду», вступая в союзы с горскими старшинами и враждующими ханами, что вело к набегам и разорению окраин, прежде всего — мирного населения^[55]. Российская администрация в Грузии понимала, что не закрепившись в Тифлисе и не нормализовав там порядок, невозможно эффективно противостоять внешнему вмешательству и стабилизировать край. Энергичная линия Цицианова — от подчинения Гянджи до расширения опоры на прикаспийские порты — была следствием этих соображений и неизбежно обостряла отношения с Тегераном^[56].

Успехи русских в Восточном Закавказье и укрепление в Грузии вызвали растущее недовольство Фетх Али-шаха: 23 мая (4 июня) 1804 года он ультимативно потребовал вывода российских войск из Грузии; отказ Петербурга и контртребование выдать беглых грузинских царевичей лишь зафиксировали необратимость столкновения. В июне 1804 года шах приказал начать военные действия^[57].

В ходе русско-персидской войны к России была присоединена и Западная Грузия (Имеретия).

В стремлении объединить иные исторические области Грузии, находившиеся в сфере влияния Османской империи и Ирана, Российская империя вела с ними войны. В ходе русско-турецкой войны 1806—1812 годов русские войска заняли Поти, Сухум (Сухуми) и Ахалкалаки; однако по Бухарестскому мирному договору 1812 года к России был присоединён лишь Сухум.

По Адрианопольскому мирному договору 1829 года, завершившему русско-турецкую войну 1828—1829 годов, Османская империя признала переход к России Грузии, Имеретии, Мингрелии (Мегрелии) и Гурии; к России отошли Самцхе-Джавахети, города Поти, Ахалкалаки, Ахалцих и другие территории, а также восточное побережье Чёрного моря от устья Кубани до Риони.

Гюлистанский (1813) и Туркманчайский (1828) мирные договоры подвели итог русско-персидским войнам 1804—1813 и 1826—1828 годов. Иран признал переход к России Карабахского, Гянджинского, Ширванского, Шекинского, Дербентского, Кубинского, Бакинского и Талышского ханств, Саингило (юго-восточная Грузия, территория современного Азербайджана), а также Эриванского и Нахичеванского ханств (Восточная Армения). Присоединение этих областей способствовало политической консолидации и культурному сближению расселённого грузинского этноса.

Главным положительным последствием присоединения грузинских земель к Российской империи стало предотвращение их завоевания Османской и Персидской империями с последующей исламизацией. Ликвидация угрозы иностранного вторжения, которая висела над Грузией столетиями, нормализовала социальную и демографическую ситуация в регионе, что привело к развитию экономики и росту населения^[58][29].

Другим важным последствием стало то, что в составе Российской империи разобщённые с середины XV века грузинские княжества впервые получили возможность консолидации и совместного развития, что к концу XIX века привело к складыванию грузинской нации модерного типа^[59].

После преобразования Картли-Кахетинской монархии в Грузинскую губернию, была ликвидирована угроза междоусобной войны между наследниками Георгия XII. Тем не менее, первое время сохранялась как внутренняя напряжённость, исходившая от части феодальной знати, несогласной с отстранением династии Багратионов от власти, так и внешняя угроза со стороны Персии и Турции, которые не желали мириться с усилением России в Закавказье. Потому изначально для поддержания порядка в Грузинской губернии было введено военное управление. Главнокомандующему Грузии были подчинены «экспедиции» (исполнительной власти, гражданской власти, уголовного права и казначейства). Восточная Грузия была разделена на пять уездов с собственными полицией и судом. Так как первые чиновники в основном были русскими, делопроизводство велось на русском языке^[59][29].

В 1840—1846 годах система управления была унифицирована, учреждена Грузино-Имеретинскую губерния, которое позднее была разделена на Тифлисскую и Кутаисскую губернии. Тифлис стал центром созданного в 1844 году Кавказского наместничества, которое помимо двух грузинских губерний включало также Эриванскую, Бакинскую и Елизаветпольскою^[59][60]. В 1882 году институт наместничества был упразднён^[61].

Вхождение Грузии в состав Российской империи прекратило постоянные внешние набеги и внутренние распри, что открыло возможность для хозяйственного восстановления страны. Важным шагом к стабилизации края стало отстранение от власти старой грузинской аристократии, которая в своих действиях руководствовалась узко-классовыми интересами, заключая договоры с Ираном и Османской империей зачастую в ущерб интересам собственного народа. Замена феодальной верхушки унифицированной структурой имперской администрации оказала стабилизирующее влияние на регион^[58]. Вскоре это отразилось на демографии и экономике: численность населения возросла с ~75 тыс. в 1800 году до ~1,287 млн к 1865 году. Тифлис быстро превратился в крупной административно-торговый центр^[62].

Российская империя инвестировала значительные средства в транспортную инфраструктуру, которая имела не только стратегическое, но и хозяйственное значение. Переданная под управление Корпуса инженеров путей сообщения Военно-Грузинская дорога была полностью реконструирована. Также была проложена дорога через Сурамский перевал в Западную Грузию, построены тракты из Тифлиса в Гори и Гянджу. Было запущено регулярное судоходство по Куре и Риони; Чёрному и Каспийскому морям. Развитие транспортной инфраструктуры способствовало вовлечению региона в общероссийский и международный обмен. Имперская денежная система, унификация таможенных правил и присутствие войск и чиновников оживили торговлю и ремесло^[62].

Со второй половины XIX века ускорилась модернизация: строительство Закавказской железной дороги (линия Поти—Тифлис открыта в 1872 году, магистраль Батуми—Тифлис—Баку завершена в 1883 году; к 1900 году включена в общеимперскую сеть), развитие текстильной, кожевенной, металлообрабатывающей, коньячно-водочной и табачной промышленности; началась эксплуатация угля в Ткибули и марганца в Чиатури, где в 1890-е годы Грузия давала около половины мирового экспорта марганца^[60]. Вместе с ростом промышленности формировались классы предпринимателей и наёмных рабочих, с самого начала многонациональные^[60]. Одновременно сохранялась структурная однобокость индустриализации и отставание по продукции на душу населения^[63]; в деревне расширялась аренда земли и росла социальная дифференциация^[60]. 1860—1870-е годы принесли отмену крепостного права (поэтапно в 1864—1871 годах), реформу сельского управления, ограниченное судебное преобразование и введение городского самоуправления (первые выборы в Тифлисскую думу — 1874)^[59].

Строительство виадука Закавказской железной дороги недалеко от села Бежатубани

Закавказская железная дорога в Имеретии

Демографическая и культурная политика империи включала переселение в регион русских государственных крестьян, военных отставников и религиозных сектантов, а также немцев и армян в приграничные земли. Эти шаги упорядочивали заселение приграничья, но вызывали локальные конфликты интересов и сопротивление местного населения^[64]. С другой стороны, интеграция в общеимперское пространство способствовала формированию модерной грузинской нации: в 1860-е годы возникло движение Тергдалеулеби во главе с И. Г. Чавчавадзе, которое развернуло издательскую, образовательную и культурную деятельность, заложив основы национальной политической мысли^[59].

Вхождение Грузии в состав Российской империи вызвало резкое недовольство у Османской империи и Ирана, которые традиционно видели в грузинских землях возможность для военной экспансии. Соперничество России и Турции в Закавказье вылилось в ряд войн: 1806—1812, 1828—1829 и 1877—1878 годах, которые в основном завершались в пользу России. Адрианопольский мир 1829 года закрепил присоединение Восточной и части Западной Грузии к России, а Берлинский конгресс 1878 года окончательно утвердил за империей Батум и Аджарию^[59]. Не оставлял своих планов по отторжению от России Закавказья и Каджарский Иран. Русско-персидские войны 1804—1813 и 1826—1828 годов завершились признанием за Россией государств Восточного Закавказья, что привело к воссоединению исторических грузинских земель и консолидации грузинского народа в рамках Российской империи^[59].

Во второй трети XIX века Кавказ стал объектом активной политики Великобритании. Вскоре Лондон перешёл от косвенной поддержки Стамбула и Тегерана к прямому вмешательству в русское Закавказье, сочетая разведку, экономическое проникновение и подстрекательство горских сообществ к бунту против российской администрации. Миссии Д. Уркарта и деятельность британских дипломатов на черноморском побережье нацеливались на долговременное ослабление российских позиций на Кавказе^[65]. Эта линия усилилась на фоне Кавказской войны и вела к многоэпизодным кризисам, кульминацией которых стала Крымская война 1853—1856 годов. Несмотря на поражение России в общеевропейской кампании, на Кавказском театре империя удержала западногрузинские территории^[59][66].