История русской орфографии

Знаковым событием стала реформа азбуки 1708—1710 годов, подготовленная Петром I. Царь, стремившийся приблизить русское письмо к европейским стандартам, лично участвовал в создании нового гражданского шрифта. Уже в 1699 году в Амстердаме по его разрешению начали печатать светские книги особым шрифтом, а в 1707 году образцы новой азбуки были отправлены в Московскую типографию. Первой книгой, набранной гражданским шрифтом, стала «Геометріа славенскі землемъріе», вышедшая 17 марта 1708 года^[4].

В течение двух лет Пётр I продолжал дорабатывать азбуку. В январе 1710 года был создан окончательный образец, на котором государь собственноручно написал: «Сими литеры печатать исторические и манифактурные книги, а которые почернены, тех в вышеписанных книгах не употреблять». В результате реформы из алфавита были исключены утратившие звуковое значение буквы-дублеты, отменены титла (надстрочные знаки сокращения) и силы (обязательные ударения), введены прописные и строчные буквы, а также арабские цифры, пришедшие на смену буквенному обозначению чисел. Начертания букв были приближены к латинским, что сделало их удобнее для скорописи^[5].

Новая азбука, названная «гражданкой», была значительно меньше кириллицы. Впоследствии, в 1735 году, Академия наук исключила буквы «зело» (Ѕ) и «кси» (Ѯ), а в 1758 году Российское собрание при Академии наук утвердило гражданскую азбуку для печати светских книг. В состав азбуки были введены буква «и с краткой» (Й) и лигатура їо, позже заменённая Н. М. Карамзиным на букву Ё^[6].

Реформа затронула преимущественно графику, но не устранила главной проблемы: в алфавите сохранились однозвучные буквы. Для обозначения звука [и] продолжали использоваться три буквы: «и восьмеричное» (и), «и десятеричное» (і) и «ижица» (ѵ), каждая со своими особыми правилами. Вся последующая история азбучных дискуссий вплоть до XX века сводилась в основном к спорам об этих дублетных буквах и о «беззвучном» твёрдом знаке (ъ) на конце слов^[7].

Первые попытки теоретического осмысления русского правописания связаны с именами В. К. Тредиаковского^[8] и В. Е. Адодурова^[9]. В своих работах они отстаивали фонетический принцип: писать следует «по звону», ориентируясь на произношение. Адодуров считал произношение «главным правилом» письма, а Тредиаковский утверждал, что «праведнее и правильнее писать по звону, не взирая ни на какие затруднения». По его мнению, орфография не должна заботиться о сохранении корня слова, её задача — точно передавать звучащую речь. Оба автора настаивали на исключении дублетных букв. Они считали ненужными буквы «фита» (Ѳ) и «ферт» (Ф), поскольку в русском произношении между ними не было различия. Тредиаковский иронизировал над попытками различать эти буквы как «мнимое таинство». Единодушны они были и в отношении «ъ» на конце слов, который, по их мнению, не обозначал никакого звука и был совершенно излишен. В вопросе о букве «ять» (ѣ) их мнения расходились: Тредиаковский допускал её исключение, тогда как Адодуров настаивал на её необходимости^[10].

Хотя фонетическая теория не стала определяющей для дальнейшего развития русской орфографии, она стала первым опытом её теоретического осмысления и отразила стремление к национально-языковому самоопределению^[11].

Центральное место в орфографических дискуссиях XVIII века занял М. В. Ломоносов. В «Российской грамматике» (1755) он сформулировал основные принципы правописания: оно должно служить удобному чтению, не отходить далеко от главных российских диалектов (московского, северного, украинского), не удаляться от чистого выговора и, что особенно важно, «не закрывались совсем следы произведения и сложения речений». Тем самым Ломоносов выступил против крайнего фонетизма Тредиаковского, отстаивая морфологический (словопроизводственный) принцип^[12].

Русская азбука в понимании Ломоносова состояла из 30 знаков. Он не включал в неё буквы і, щ, э, й, ѳ, ѵ, считая их излишними. Особенно резко он возражал против введения буквы э, полагая, что для иностранных выговоров «вымышлять новые буквы весьма негодное дело». В то же время он отстаивал необходимость буквы «ять» (ѣ), различие которой с «е» в чтении «весьма явственно слух разделяет». Ъ на конце слов Ломоносов в грамматике не отменял, хотя в незавершённой пьесе «Суд российских письмен» (1750) называл его «пятым колесом в телеге»^[13].

В полемике об окончаниях прилагательных Ломоносов занял компромиссную позицию, учитывая и традицию, и произношение. В своей орфографической практике он был непоследователен: его письмо испытывало влияние книжной традиции, родного говора и произношения образованной среды Петербурга и Москвы. Тем не менее именно Ломоносова современники и последующие поколения считали «главным законодателем русского правописания»^[14].

А. П. Сумароков, также активно участвовавший в орфографических спорах, занимал независимую позицию. Он выступал против использования буквы і, считая её «несвойственной» русскому языку, и сожалел об исключении из азбуки ижицы (ѵ), которая была нужна для передачи звука [у] в иностранных словах (например, «Аурора»). В буквах «фита» и «ферт» он не видел надобности, полагая, что обе следует исключить. Сумароков также защищал права буквы щ, которая передаёт сочетание «сч»^[15].

Сумароков критиковал злоупотребление прописными буквами и предлагал правила переноса слов, ориентированные не на немецкий, а на русский слог. Ему принадлежат важные орфографические нововведения: написание окончания -ий в единственном числе имён прилагательных (хороший), различение существительных мужского и женского рода с шипящим на конце (ножь, но ложь), а также нормализация написаний январь, февраль, прорубь. В своих статьях он резко осуждал «новомодное» правописание и призывал пишущих «почитать правописание и грамматику»^[16].

Во второй половине XVIII века появились работы, стремившиеся к систематизации орфографических правил. В 1773 году вышел «Опыт нового российского правописания» В. П. Светова. Следуя за Ломоносовым, Светов выбрал компромисс между фонетическим и словопроизводственным началами, опираясь на сложившийся орфографический обычай. Его азбука включала 33 буквы; вопреки Ломоносову, он признавал необходимыми буквы і, щ, ѳ, но выступал против лигатуры їо. Светов сожалел, что в русском языке нет «исправного и полного словаря», к которому можно было бы обращаться для проверки написания^[17].

Значительным трудом стала «Российская грамматика» А. А. Барсова (1783—1788), созданная по поручению Академии наук. Барсов, как и Ломоносов, считал главным принципом сохранение букв корня в производных словах. Он указывал на типичные погрешности против правописания и объяснял их причины: незнание грамматики, излишнее умствование, склонность к новшествам, небрежное произношение. В своей грамматике Барсов вернул в азбуку отвергнутые Ломоносовым буквы щ и ѳ, но при этом сам признавал излишество букв, обозначающих один и тот же звук^[18].

Н. М. Карамзин сыграл важную роль в закреплении орфографических норм. В 1797 году в альманахе «Аониды» он ввёл вместо лигатуры їо букву ё, которая, однако, долго оставалась за пределами алфавита. По оценке Я. К. Грота, изданием «Московского журнала» (1791) Карамзин составил целую эпоху в развитии русского правописания. В «Записке о древней и новой России» (1811) он с тревогой писал о низкой орфографической грамотности русского общества. Орфография Карамзина отличалась последовательностью и простотой, сочетанием этимологических написаний с написаниями по произношению, при этом она не порывала с традицией. Грот отмечал, что Карамзин отдавал себе строгий отчёт в употреблении каждой буквы, и именно ему «должно быть приписано установление не только литературного языка, но и правописания русского». Карамзина считают предшественником «Словаря Академии Российской» (1789—1794), который в условиях орфографической нестабильности служил авторитетным руководством^[19].

XVIII век стал периодом сложного и противоречивого становления русской орфографии. Противоборствовали две традиции — церковнокнижная и живая народная речь, за эталон принималось «употребление» выдающихся писателей. Происходил постепенный переход от интуитивных поисков к теоретическому осмыслению правил. Несмотря на субъективизм суждений, труды Ломоносова, Тредиаковского, Сумарокова, Светова, Барсова и Карамзина заложили основы последующей орфографической нормализации. Как отмечалось в предисловии к словарю Академии Российской, задача состояла в том, чтобы «утверждению единожды навсегда правил правописания»^[20].

В 1816 году на заседании Общества любителей российской словесности при Московском университете В. С. Подшивалов выступил против букв «фита» (Ѳ) и «зело» (Ѕ), называя их излишними. Он предлагал сократить азбуку до 27—28 знаков и призывал членов общества к дальнейшему исследованию недостатков правописания. В 1828 году была опубликована «Рукопись покойного Клементия Акимовича Хабарова», содержавшая проект «совершенствованной русской азбуки». Автор (или мистификатор) предлагал оставить лишь 27 букв, исключив і, щ, ѣ, ѳ, ѵ, а также заменив твёрдый знак на конце слов особыми значками. Он аргументировал необходимость отмены буквы ъ экономией времени, бумаги и свинца, а букву ѣ называл «бесполезной» и «лицемерной»^[22].

Значительный вклад в развитие орфографической мысли внесли авторитетные грамматики. Н. И. Греч, А. Х. Востоков и Ф. И. Буслаев в своих трудах пытались закрепить правила письма, однако их рекомендации часто расходились. Например, списки слов с буквой «ять» (ѣ) у Греча, Востокова и Буслаева содержали серьёзные различия как по количеству (общими были лишь 135 единиц), так и по составу. Это не способствовало унификации орфографии^[23].

Ф. И. Буслаев в «Опыте исторической грамматики русского языка» (1858) определял правописание как «применение грамматических законов к письменному употреблению языка». Он подробно разбирал употребление букв ѣ и е, отмечая, что русское правописание в этой области «весьма погрештельно», и приводил основания для их различения, опираясь на историю церковнославянского и русского языков. В 1852 году вышел «Опыт общесравнительной грамматики русского языка» И. И. Давыдова, изданный Вторым отделением Академии наук. Работа содержала специальный раздел о правописании и вобрала в себя опыт предшественников. В том же году О. Н. Бетлинг в «Грамматических исследованиях о русском языке» выступил с идеей об излишестве отдельных букв и необоснованности многих правил. Наблюдения протоиерея Г. П. Павского свидетельствовали о естественном процессе утраты дублетных букв: ѣ и е смешивались, «фита» вытеснялась «фертом», «ижица» (ѵ) употреблялась лишь в немногих словах и почти исчезла^[24].

Несмотря на высокий авторитет Академии наук, переизданный в 1869 году «Словарь русского и церковнославянского языка» оказался орфографически небезупречным. Ориентация на него не устранила, а напротив, тиражировала разногласия. Как отмечал В. Г. Белинский, «нет у нас журнала, нет книги, у которой не было бы своей, особенной системы орфографии»^[24].

Создатель «Толкового словаря живого великорусского языка» В. И. Даль придерживался фонетического принципа: писать слово так, как оно произносится русским человеком, не знающим иностранных языков. Он выступал против сохранения в русском письме иноязычного правописания, считая это «нелепым». В предисловии к словарю Даль почти не употреблял букву ё, заменяя её о после шипящих. Даль считал лишними буквы «фита» и «ижица». «Ер» он характеризовал как «безгласный» и полагал, что его можно откинуть в конце слов, оставив только в середине для разделительной функции. Букву «ять» он называл «двугласной» и отмечал, что её правописание «стало шатко». Для выхода из путаницы он предлагал либо обратиться к другим славянским наречиям, либо «остаться при одном Е». В целом орфографические воззрения Даля-практика подтверждали правоту сторонников упрощения письма^[25].

Ключевой фигурой в истории русской орфографии XIX века стал академик Я. К. Грот. В 1873 году он опубликовал «Спорные вопросы русского правописания от Петра Великого доныне», а в 1885 году — «Русское правописание. Руководство, составленное по поручению Второго отделения Императорской академии наук». Эти труды открыли новую эпоху в истории русского письма. Гротовская азбука насчитывала 35 букв (ижица была заключена в скобки как почти не употребляющаяся). Буквам й и ё не нашлось места в алфавите, хотя они получили особое назначение с помощью надстрочных знаков. Грот указывал на бессистемное расположение букв как на недостаток русской азбуки. К руководству прилагались списки для заучивания: около 60 слов с «фитой» и свыше 150 первообразных слов с «ятью». Грот выделял в правописании два основания: фонетическое (написание «сходно с произношением») и этимологическое (соблюдение производства слов и отражение древнего произношения). В русской орфографии, по его мнению, «преобладает характер этимологический», а господствующее начало заключается в том, чтобы «в начертаниях ясны были следы происхождения и состава слов»^[26].

Циркуляром Министерства народного просвещения от 21 мая 1885 года «Русское правописание» Грота было сделано обязательным для школ. Это способствовало внедрению единообразия, но одновременно породило «безрассудный догматизм»: тонкости, которые Грот затрагивал в научных целях, школа возвела в ранг абсолютной обязательности. Печать встретила гротовскую орфографию с большой осторожностью и не приняла её. Критики указывали, что правописание по Гроту «страдает крупными и очевидными недостатками», представляет собой «полумеры», «увеличивает путаницу» и «освещает обычаем» то, что не обосновано законами. В то же время «Русское правописание» оценивалось как «весьма полезный справочный труд». Сам Грот в ответ на критику разъяснял, что его цель была не в преобразовании правописания, а в его упорядочении сообразно с господствующим обычаем. Он считал, что вполне фонетическое правописание невозможно, поскольку письмо нельзя «свести с его исторической почвы». В то же время школа, по его мнению, должна чуждаться «всяких опытов, ещё сомнительных в своём результате»^[27].

Несмотря на все возражения, труд Грота выдержал при жизни автора 10 изданий, а до 1917 года — 22, что свидетельствовало о большом спросе на единое руководство. Орфографическая система Грота закрепила официальную орфографию в России, внесла стройный порядок в путаницу XIX века и открыла возможность сознательного регулирования развития письма. Вместе с тем именно гротовское правописание стало одним из поводов к постановке вопроса о дальнейшем упрощении^[28].

Московский педагог В. П. Шереметевский стал одним из первых, кто выступил против орфографической «дрессировки» в школе. В лекции 1883 года он назвал орфографическую повинность «самой тяжёлой» для учащихся и указал на господствующий разнобой, вызванный принадлежностью учителей к разным «орфографическим приходам» (Буслаев, Грот, Говоров, Кирпичников). Он призывал коллег к соглашению ради объединения и упрощения орфографии. Шереметевский предложил семь тезисов для обсуждения, среди которых были признание нецелесообразности письма под диктовку в младших классах, необходимости развития зрительной памяти и, главное – требование тщательного пересмотра правил с целью их сокращения и упрощения^[29].

В 1891 году в работе «К вопросу о „единообразии“ в орфографии» Шереметевский изложил конкретный проект упрощения: писать о после шипящих под ударением (ещо, прошол), писать приставки воз-, из-, низ-, раз- этимологически (изчезать, возшествие), писать мир через и во всех значениях, унифицировать окончания прилагательных и т. д. Свой педагогический этюд он напечатал с отступлениями от общепринятой орфографии, чтобы доказать возможность упрощения без серьёзного урона. Его девизом было: «Что просто, то и прочно, а что прочно, то и однообразно». Деятельность Шереметевского получила высокую оценку современников и стала важной вехой на пути к движению за реформу. Его преемник С. Г. Смирнов включил в программу занятий комиссии 1895 года вопрос о ходатайстве перед Академией наук об упрощении правописания и об отмене обязательного следования Гроту^[30].

В последние десятилетия XIX века споры о русской орфографии не утихали. Поступало множество предложений из разных городов России. А. И. Лоначевский из Гомеля предлагал новую азбуку в 25 букв и называл букву «ять» «самой главной причиной российской безграмотности». К. Г. Житомирский настаивал на том, что реформа должна состоять в сознательном усвоении правил, а грамотность — быть результатом образования, а не его целью. «Пусть общество изобилует людьми мысли, пишущими „дѣло“, чем тупицами, заучившими орфографию „дѣло“», — заключал он. Группа учителей из Калуги в газете «Неделя» требовала выбросить из азбуки «потерявшие всякий смысл отжившие буквы: ять, i десятеричное, фиту, ижицу и ъ на конце слов», которые составляют «только хлам и сор»^[31].

Итогом дискуссий XIX века стала публичная лекция Р. Ф. Брандта «О лженаучности нашего правописания» (1901). Брандт доказывал, что сокращение азбуки на 3—4 буквы даст «довольно большой процент» облегчения, отмена произвольных правил не исказит язык, а упрощение предпринимается не для взрослых, уже привыкших к старой орфографии, а «для будущих поколений». Эта лекция стала началом широкого орфографического движения, которое привело к реформе 1917—1918 годов^[32].

В начале XX столетия призывы к упрощению русской орфографии переросли в широкое общественное движение. Вопросы правописания обсуждались уже не отдельными энтузиастами, а в орфографических кружках, педагогических обществах и комиссиях. Противостояние сторонников и противников реформы отражало борьбу между реакционными кругами, видевшими в орфографической стабильности опору государственности, и передовой интеллигенцией, заинтересованной в просвещении народа^[33].

С 1900 года Педагогическое общество при Московском университете и другие кружки преподавателей стали активно выступать с ходатайствами о реформе. Была создана специальная орфографическая комиссия под председательством профессора Р. Ф. Брандта, которая в течение двух лет (14 заседаний) разрабатывала проект упрощения. В работе комиссии участвовал академик Ф. Ф. Фортунатов. 26 мая 1901 года общее собрание Педагогического общества утвердило доклад П. Н. Сакулина^[34].

Члены общества исходили из того, что «научная закономерность в правописании есть уже его упрощение». Ведущим принципом был признан этимологический, а не фонетический. Комиссия предложила исключить из азбуки буквы, не соответствующие звукам современного языка, и отменить произвольные правила. Было сформулировано 16 пунктов упрощения, включая исключение букв ѣ, ѳ, ѵ, і, ъ на конце слов, написание ы после ж и ш (жыр, жыть), написание о под ударением после шипящих (жолтый, чорный), а также унификацию окончаний прилагательных и правил переноса^[35].

В 1904 году была создана Орфографическая подкомиссия при Академии наук. Подкомиссия опубликовала «Предварительное сообщение», которое вызвало широкий резонанс. Поступали многочисленные письма — как в поддержку, так и с резким неприятием. Противники реформы видели в ней «грамматический раскол» и требовали оставить «старинный строй русской азбуки». Однако сторонников было значительно больше. Некоторые письма уже тогда были написаны в новой, проектируемой орфографии. Л. Н. Толстой выступил против реформы. Полемика в печати отличалась остротой, причём многие публицисты, не имея специального образования, давали некомпетентные оценки. Профессор Брандт призывал доверить решение орфографического вопроса специалистам-филологам и педагогам, а В. И. Чернышёв отмечал, что публицисты берутся судить о языке, не знакомясь с лингвистической наукой^[36].

После событий 1905 года работа над реформой затихла, но с 1907 года в Академию наук стали поступать новые заявления. Особенно значимым было письмо, подписанное 315 членами Государственной думы, которые называли реформу «в высшей степени неотложной», поскольку старое правописание является препятствием к распространению грамотности: «народу вместо хлеба образования даётся камень орфографии»^[37].

В 1912 году подкомиссия (в составе Ф. Ф. Фортунатова, А. А. Шахматова, П. Н. Сакулина, И. А. Бодуэна де Куртенэ и др.) приняла окончательные «Постановления». Проект 1912 года был менее радикальным, чем предложения 1904 года, но в целом совпадал с ними по основным направлениям. Предлагалось исключить буквы ѣ, ѳ, і, ъ на конце слов (оставив ъ как разделительный знак), не писать ь после шипящих на конце (ноч, рож), употреблять букву ё как желательную, но не обязательную, унифицировать окончания -ого, -его и -ые, -ие для всех родов, а также упростить правила переноса^[38].

Академики Фортунатов и Шахматов стали центральными фигурами реформаторского движения. Шахматов в 1901 году предотвратил появление запретительного правительственного указа, подготовленного министром внутренних дел Д. С. Сипягиным. В своих статьях Шахматов разъяснял обществу цели реформы, подчёркивая, что решающий голос должен принадлежать не Академии, а широкому кругу педагогов и учёных. Он доказывал, что реформа не посягает на живой язык, а лишь освобождает письмо от «уродливых наростов». Фортунатов в письмах утверждал, что реформа не предполагает насилия, а проводится в интересах будущих поколений. Он также отмечал, что литература и теория орфографии — «совершенно различные области», и даже великий писатель может быть некомпетентным судьёй в орфографических вопросах^[39].

После 1912 года реформа вновь застопорилась. Лишь в 1913—1914 годах началось оживление. I Всероссийский съезд по вопросам народного образования (1913) потребовал скорейшего осуществления реформы и призвал печать уже сейчас исключить буквы ѣ, ѳ, і и ъ на конце слов. В 1914 году съезд преподавателей русского языка вынес резолюцию о необходимости реформы в интересах школы и всей русской культуры. С 1913 года Академия наук снова стала получать ходатайства от частных лиц и учреждений^[40].

После Февральской революции 1917 года вопрос о реформе вновь стал актуальным. 29 марта Академия наук постановила образовать Подготовительную комиссию во главе с А. А. Шахматовым. 11 мая 1917 года состоялось совещание, на котором Шахматов предложил три варианта: принять проект 1904—1912 годов полностью, принять только исключение лишних букв или пересмотреть предложения кардинально. В прениях выступили П. Н. Сакулин, И. А. Бодуэн де Куртенэ, товарищ министра О. П. Герасимов и другие. Было решено исключить буквы ѣ, ѳ, і, а также ъ на конце слов (оставив его как разделительный). Буква ё признавалась желательной, но не обязательной. Вопросы о написании о/е после шипящих и о мягком знаке после шипящих не были утверждены. В своём выступлении Шахматов подчеркнул, что реформа не разрушает дело Кирилла и Мефодия, а, напротив, следует их завету: не форма управляет духом, а дух преобразует форму. Он призвал отказаться от «исконно чуждых русскому языку написаний» и заменить их соответствующими русским звукам^[41].

17 мая 1917 года Министерство народного просвещения при Временном правительстве разослало циркуляр № 5456 о введении реформы с начала следующего учебного года. 22 июня последовал второй циркуляр с конкретными рекомендациями: реформа должна проводиться постепенно, начиная с младших классов начальной школы; в старших классах переход только рекомендовался; обучение по-новому не должно было становиться насильственным. Предполагалось издание брошюр, статей и словарей в новой орфографии. Министр С. Ф. Ольденбург подтвердил распоряжения своего предшественника^[42].

После Октябрьского переворота советское правительство продолжило реформу, но ужесточило её темпы. Декрет Наркомпроса от 23 декабря 1917 года (подписан А. В. Луначарским) предписывал «в кратчайший срок осуществить переход к новому правописанию». С 1 января 1918 года все правительственные и государственные издания должны были печататься согласно новой орфографии. Луначарский позже признавал, что реформа носила «февральский», а не «октябрьский» характер, и на декрет «ухом никто не повёл»: даже советские газеты продолжали выходить по-старому. В школе, однако, реформа постепенно приживалась. Забастовка учителей, начавшаяся после Октябрьского переворота, и политическая нестабильность затрудняли проведение реформы. Многие учебные заведения закрылись, и учебный год 1917—1918 был во многом потерян. Тем не менее педагогические журналы продолжали пропагандировать реформу и сами переходили на новое правописание^[43].

Русская эмиграция в большинстве своём сохраняла верность дореформенной орфографии, отождествляя новое письмо с большевистским режимом. Парижские «Современные записки» (до 1939), «Возрождение» (до 1940), берлинский «Руль» (до 1931) и другие издания придерживались старой орфографии. Однако некоторые журналы, например пражская «Воля России», с 1924 года полностью перешли на новую. На съезде деятелей русской школы за границей в Праге (1923) сторонники и противники реформы разделились поровну. Была принята компромиссная резолюция: вопрос об орфографии оставить на усмотрение педагогических советов. Несмотря на сопротивление, со временем и эмиграция пришла к новому правописанию. До XXI века старое письмо сохраняется лишь в изданиях Свято-Троицкого монастыря в Нью-Йорке^[44].

Стихийное внедрение элементов упрощённого письма началось задолго до официальной реформы. Ещё в XVIII веке А. А. Барсов в своей работе не употреблял конечный ъ и мягкий знак. В XIX веке И. И. Лажечников в романе «Басурман» предпринял эксперимент по приближению правописания к произношению, хотя он не встретил сочувствия. Журнал «Русский филологический вестник» с 1879 года печатался без ъ на конце слов. Существовали безъеровые издания медицинской и другой литературы. Р. Ф. Брандт, Ф. Е. Корш, И. А. Бодуэн де Куртенэ публиковали работы в индивидуальной упрощённой орфографии. Г. С. Михайлов-Мучкин в 1905 году издал «Сказку о рыбаке и рыбке» и «Песню о купца Калашникова» по своей «Простой грамоте», чтобы на деле доказать осуществимость реформы. «Тверская газета» в 1911—1912 годах печаталась без буквы ъ (заменяя её апострофом). К моменту официального введения реформы насчитывалось около 100 изданий с орфографическими отступлениями. Тем самым реформа 1917 года стала не только началом новой эры, но и подведением итогов длительного предшествующего процесса^[45].

Реформа 1917—1918 годов значительно облегчила школьное обучение и печатное дело, устранив многие орфографические разногласия. Однако полностью преодолеть двойственность написаний не удалось. В ранний советский период даже умножились случаи вариантности: написания о/ё после шипящих (чёрный — чорный), удвоенные согласные (ветренный — ветеранный), употребление прописных букв, слитное и дефисное написание новых категорий слов, а также гиперфонемные написания (мачеха — мачиха)^[46].

После введения новой орфографии общество раскололось на несколько лагерей. Антиреформаторы настаивали на восстановлении старого письма, считая новое правописание графически нецелесообразным и непригодным для издания классической литературы. Умеренные реформаторы, следуя замыслам авторов проекта (Ф. Ф. Фортунатова, А. А. Шахматова), полагали, что реформа — это процесс, требующий времени, и что она проводится не для уже грамотных, а для будущих поколений (сам Шахматов до конца жизни сохранял старые орфографические навыки). Радикальные реформаторы, напротив, утверждали, что реформа 1917 года недостаточна. В. П. Вахтеров, например, предлагал исключить буквы Я, Е, Ё, Ю, заменив их сочетаниями ИА, ИЕ, ИО, ИУ или БА, БЭ, БО, БУ после согласных. Он также настаивал на принципе письма по аналогии с родственными словами (не только по корню, но и по суффиксам, приставкам, окончаниям). На призывы антиреформаторов отвечал Д. Н. Ушаков, назвавший графические нововведения Вахтерова «сомнительным благом». Завершением реформы, по его мнению, должно было стать создание орфографического справочника, а не новая ломка. Он утверждал, что русское правописание нуждается не в дальнейшей реформе, а лишь в усовершенствовании некоторых правил^[47].

В 1920-е годы продолжались дискуссии о взаимоотношении орфографии с грамматикой и об изучении орфографии на научных основах. Статья Н. Ф. Яковлева «Математическая формула построения алфавита» (1928) применила теорию фонем к созданию алфавитов для бесписьменных народов России, утверждая принцип «буква — фонема»^[48].

В 1929 году «Учительская газета» опубликовала статью И. В. Устинова «Реформа русского правописания 1917 года осталась незавершённой», в которой отмечалось, что правописание остаётся «письмом для меньшинства», тратится масса времени на запоминание противоречивых правил, а в печати продолжается разнобой. Устинов требовал максимального упрощения путём сближения с речью и созыва Всероссийского орфографического совещания^[49].

В ответ Главнаука (Главное управление научными учреждениями) создала комиссию, которая к 1930 году разработала «Проект Главнауки о новом правописании». Проект предусматривал: исключение буквы ъ (замена апострофом), отмену ь после шипящих (ночь → ноч), написание ы после ц всегда (цырк, лекцыя), написание о под ударением после шипящих и ц (жолтый, цокот), унификацию окончаний прилагательных (краснава, синёва), написание приставок раз-, из-, воз-, без-, чрез- всегда с з (разбить, изпортить) и другие изменения. Проект учитывал «фонетический и морфологический принцип в их органической связи с небольшим уклоном в сторону фонетики». Проект вызвал критические замечания. Р. И. Аванесов и В. Н. Сидоров указали на отсутствие принципиальной точки зрения на соотношение письменного и устного языка, а также на смешение морфологического и этимологического принципов. Они предложили в качестве основополагающего фонологический принцип, обеспечивающий единство написания морфем. Л. В. Щерба отмечал отсутствие плановости и то, что в угоду пишущему забыт читатель. А. М. Пешковский поставил вопрос о разграничении упрощения (реформы) и урегулирования, считая последнее для русского правописания более необходимым. Н. Н. Дурново настаивал, что при противоречии интересов читающего и пишущего реформа должна ориентироваться на читающего. Некоторые учёные, как Н. С. Державин, высказались за переход на латинский алфавит^[50], назвав кириллицу «наследием византийщины». Однако проект не был принят^[51].

В 1930—1950-е годы формировался «орфографический режим», ставший продолжением режима XIX века и развивавшийся параллельно политическому. Постановления ЦК ВКП(б) 1932 года, «Единый орфографический режим в школе» (1935) и многочисленные методические письма 1950-х годов требовали строгого контроля за правильностью письменной и устной речи^[52].

В марте 1956 года был утверждён первый в истории академический свод правил — «Правила русской орфографии и пунктуации» (203 параграфа, из них 124 по орфографии). Одновременно вышел «Орфографический словарь русского языка» под редакцией С. И. Ожегова и А. Б. Шапиро. Свод унифицировал написание: после приставок на согласный всегда писать ы (сыграть, разыграть), все наречия с частицей по — через дефис (по-хорошему), прилагательные, обозначающие оттенки цветов, — через дефис (тёмно-каштановый). Однако утверждение безвариантной нормы породило орфографический фанатизм. Орфографическая ошибка была возведена «чуть ли не в ранг нравственной категории». Свод 1956 года из необходимого справочника превратился в «кодекс письма», в «домострой письма», запрещающий даже минимальную вариантность (чёрт — чорт, деревянный — деревянный). Принцип безвариантности стал отражением общей атмосферы исторического периода^[53].

В 1960 году газета «Известия» опубликовала письмо В. Чуракова «О родном нашем языке», вызвавшее широкую дискуссию. К обсуждению подключились «Учительская газета», «Литературная газета», «Неделя», а также республиканские и областные издания. В 1962 году Президиум Академии наук образовал Орфографическую комиссию под председательством академика В. В. Виноградова. В состав комиссии вошли Р. И. Аванесов, С. Г. Бархударов, Д. Н. Богоявленский, С. И. Ожегов, М. В. Панов, А. А. Реформатский, Д. Э. Розенталь, К. И. Чуковский, а позднее — писатели К. А. Федин, Л. М. Леонов, Л. Т. Твардовский, М. В. Исаковский^[54].

За два года комиссия подготовила «Предложения по усовершенствованию русской орфографии» (1964), которые, по словам Виноградова, «отвергли крайние меры — как всеобщую ломку, так и отказ от изменений вообще». Проект включал нереализованные предложения Орфографической комиссии 1904 года и в целом приближал русскую орфографию к фонологическому принципу. Предполагалось широкое обсуждение, после которого должен был быть создан новый свод правил. Однако эти планы не осуществились^[55].

С началом перестройки дореформенная орфография пережила новое рождение. Элементы старого письма стали появляться на телеэкране (передачи «Вѣди», «Русскій міръ»), в названиях журнальных статей («Макаръ нашего времени»), парфюмерных изделий («Сибирскій цирюльникъ»), сигарет («Императоръ»), водки («Банкиръ»), музыкальных групп. В городской эпиграфике возникли многочисленные вывески: «БАНКЪ», ресторан «Чеховъ», кафе «Пушкинъ», магазин «Антикваріатъ», «Ломбардъ», «Трактиръ»^[56].

В 1998 году прошёл учредительный фестиваль Российского общественного движения «Твёрдый знакъ», объединившего фирмы и организации, имеющие в названии ъ. Этот знак стал для участников символом возвращения к традициям, стабильности, «твёрдости» — России «вечной и непонятной, устойчивой и всегда идущей своим путём». Среди участников были компания «Пётр Смирновъ и потомки», «Банкъ „Столичный“», издательский дом «Коммерсантъ»^[57].

Однако увлечение старой орфографией оказалось недолгим. Газета «Память», начинавшая с публикаций в дореформенной орфографии, уже через год сохранила лишь заголовки и эпиграфы. «Литературная газета» также не развила тенденцию. В большинстве случаев возвращение старых букв — особенно ъ, реже i — носит ярко выраженный знаковый характер, часто сопровождаясь орфографической неграмотностью: магазин «Обувь» (с твёрдым знаком на конце), «Хлѣб на Пятницкой», кафе «ЕРЪ», «Старый лекаръ». Букву ъ называют «ером», а «ятем» — букву ъ даже люди с филологическим образованием^[58].

Политизированное общественное сознание первых лет перестройки оценило реформу 1917 года как результат действия «тёмной социальной силы». А. Вознесенский утверждал, что «репрессированные „твёрдые знаки“ и „яти“ были двойниками убитых в подвалах». Архиепископ Аверкий называл новую орфографию «большевистской» и «искажением правописания». Д. С. Лихачёв (в статье 1928 года, опубликованной позже) назвал современную орфографию «делом антихристовой власти». А. И. Солженицын издал наблюдения в защиту дореформенного письма, осуждая «торопливую энтропийную реформу 1917-18 годов». В мае 1996 года в Санкт-Петербурге прошла конференция «Судьба русской орфографии»^[59], ставившая целью восстановление дореформенной орфографии, однако её организаторы сами продемонстрировали низкую орфографическую грамотность. Сфера церковной письменности сохранила старую орфографию лишь в репринтных изданиях; современные священнослужители издают свои труды в новой орфографии. Даже пасхальное «Христос воскресе» не во всех храмах пишется по дореформенным правилам^[60].

В конце XX века Орфографическая комиссия при Институте русского языка им. В. В. Виноградова РАН создала новую редакцию «Правил орфографии и пунктуации» — «Свод правил русского правописания. Орфография. Пунктуация» (2000). Свод должен был регламентировать написание новых слов, возникших во второй половине XX века, устранить недостатки свода 1956 года и привести правила в соответствие с современным уровнем лингвистической науки, предложив не только правила, но и их научное обоснование. Авторы полагали, что теоретические основы необходимы для осознанного, а не механического изучения орфографии. Однако проект встретил критику в обществе. Представители самых разных профессий оказались дороги те правила, которые они заучивали в школе. Главное заблуждение противников реформы, как и столетие назад, — ложное представление, что изменения в правописании являются своего рода «покушением» на сам язык. Учёные вновь призывали доверить орфографический вопрос специалистам^[61].