Господин из Сан-Франциско

По словам Бунина, написанию рассказа способствовала случайно увиденная летом 1915 года в Москве в витрине книжного магазина обложка повести Томаса Манна «Смерть в Венеции». В начале сентября 1915 года, находясь в гостях у двоюродной сестры в Орловской губернии, он вспомнил это название

...и внезапную смерть какого-то американца, приехавшего на Капри, в гостиницу «Квисисана», где мы жили в тот год, и тотчас решил написать «Смерть на Капри», что и сделал в четыре дня — не спеша, спокойно, в лад осеннему спокойствию сереньких и уже довольно коротких и свежих дней и тишине в усадьбе… Заглавие «Смерть на Капри» я, конечно, зачеркнул тотчас же, как только написал первую строку: «Господин из Сан-Франциско…» И Сан-Франциско, и всё прочее (кроме того, что какой-то американец действительно умер после обеда в «Квисисане») я выдумал… «Смерть в Венеции» я прочёл в Москве лишь в конце осени. Это очень неприятная книга^[5].

Алла Злочевская считает, что именно крушение «Титаника» явилась главным импульсом к написанию «Господина из Сан-Франциско», она пишет: «Слишком уж явны здесь типологические переклички между художественным текстом и его прообразом». Название парохода, «Атлантида», сфокусировало два «напоминания»: о месте гибели — в Атлантическом океане — мифического острова-государства, о котором упоминает Платон, и реального «Титаника»^[6].

История повествует о господине («имени его ни в Неаполе, ни на Капри никто не запомнил»), отправившемся в Старый Свет на целых два года с семьёй «единственно ради развлечения».

С точки зрения композиции повествование можно разделить на две неравные части: путешествие господина из Сан-Франциско на корабле «Атлантида» к берегам Италии и обратное путешествие корабля «Атлантида» к берегам США с телом господина в гробу в трюме парохода. Описание путешествия господина на Капри ведётся сухим, отстранённым языком; сам господин не имеет имени, он безлик в своём стремлении купить на имеющиеся богатства прелести реальной жизни. Одним из ярких символов в этой части рассказа выступает танцующая пара наёмных актёров, изображающих в танце подлинную страсть.

В отеле на Капри господин неожиданно умирает, теряя не только жизнь, но и все привилегии богатого человека, становясь обузой для всех окружающих, начиная от хозяина отеля, который противится тому, чтобы гроб оставался в его апартаментах, и заканчивая собственной семьёй, которая не знает, что делать с телом господина. Описание мира природы, мира бедных людей на острове Капри ведётся живым, полным символических образов языком и поэтому выделяется на фоне общей стилистики произведения. В конце рассказа тело господина возвращается домой, в могилу, на берега Нового Света, на том же корабле, который с большим почётом вёз его в Старый Свет, но теперь его тело лежит в просмолённом гробу на дне трюма, а не на палубе, в светлых, сияющих люстрами залах, где идёт людный бал.

После выхода рассказа русские критики в целом дали ему высокую оценку. Так, Абрам Дерман, ранее весьма неприязненно писавший о творчестве Бунина, опубликовал в журнале «Русская мысль» (1916, № 5) восторженный отзыв с красноречивым названием «Победа художника», в котором сопоставлял рассказ с произведениями Льва Толстого:

Более десяти лет отделяет нас от конца творчества Чехова, и за этот срок, если исключить то, что было обнародовано после смерти Л. Н. Толстого, не появлялось на русском языке художественного произведения, равного по силе и значению рассказу «Господин из Сан-Франциско»… Рассказ «Господин из Сан-Франциско» заставляет невольно искать аналогий у Л. Н. Толстого … Сходство же рассказов Бунина с некоторыми произведениями Толстого и несомненно, и характерно для рассказа (ни о каком подражании здесь, конечно, не может быть речи: «подражают» либо бездарности, либо уже совсем юные таланты). Оно обнаруживается и в замысле «Господина из Сан-Франциско», и в исполнении, в силе и нравственном смысле его^[7].

О влиянии Толстого на рассказ писал и рецензент газеты «Одесские новости» А. Бархин, обративший особое внимание на символическую природу рассказа:

Символический характер произведения слишком очевиден; моральные тенденции подчёркнуты автором преднамеренно-резко, и по манере письма рассказ Бунина напоминает произведения Толстого последнего, проповеднического, периода. Художник не описывает суетную жизнь праздных, обеспеченных людей, но судит её и осуждает… Падение «человека-Вавилона», «падение великое», как говорит Библия, изображено у Бунина с потрясающей яркостью — язык его энергичный и сосредоточенный доходит временами до пафоса Ветхого Завета, отбросившего с презрением все условности и недомолвки робкой человеческой речи^[8].

Более сдержанным был отклик Аркадия Горнфельда, появившийся в журнале «Русское богатство» (1917, № 8—10):

Рассказ хорош, но он страдает недостатками своих достоинств, как говорят французы. Противоположение между поверхностным блеском современной нашей культуры и её ничтожеством перед лицом смерти выражено в рассказе с захватывающей силой, но оно исчерпывает его до дна…^[9].

Вскоре после эмиграции Бунина рассказ был переведён на основные европейские языки и во многом помог ему завоевать известность у зарубежных читателей. И немецкие, и французские, и англо-американские критики в большинстве своём отзывались о рассказе очень высоко и относили его к лучшим вещам Бунина. Английский критик Джон Мидлтон Мерри, откликнувшийся на французское издание «Господина из Сан-Франциско», несмотря на ряд замечаний, счёл его «бесспорно одним из самых потрясающих рассказов нашего времени»^[10]; рецензент из старейшего британского журнала «Спектейтор» расценил его как «почти безупречный образец русского символического рассказа»^[11]. Томас Манн сравнивал рассказ по нравственной мощи с двумя повестями Льва Толстого — «Поликушкой» и «Смертью Ивана Ильича»^[12].

Оксана Богданова отмечала:

Внимательное прочтение рассказа «Господин из Сан-Франциско» свидетельствует о том, что Бунин пишет не о погибели мира западного, буржуазного, капиталистического, а о погибели мира человеческого — надсоциального, наднационального, надматерикового. На примере жизни и смерти некоего господина из США он задумывается о человеческой судьбе вообще, об одиночестве, о незащищённости и забытости в мире любого человека^[13].