Доктор Живаго (ЕГЭ-ОГЭ)

Роман создавался десять лет: с 1945 по 1955 год. Начало работы над романом совпало у Б. Л. Пастернака с завершением перевода «Гамлета» У. Шекспира. Февралём 1946 года датируется первый вариант стихотворения «Гамлет», открывающего «Тетрадь Юрия Живаго».

Первоначальные варианты названия: «Смерти не будет», «Мальчики и девочки», «Иннокентий Дудоров». Окончательное название было дано весной 1948 года^[1].

Академик Д. С. Лихачёв писал о романе «Доктор Живаго», как об «автобиографии, в которой удивительным образом нет внешних фактов, совпадающих с реальной жизнью автора. И тем не менее автор (Пастернак) как бы пишет за другого о самом себе. Это духовная автобиография Пастернака, написанная им с предельной откровенностью»^[2]. Об автографическом характере произведения писали и другие литературоведы^[3].

Ольга Ивинская свидетельствует, что само имя «Живаго» возникло у Пастернака, когда он случайно на улице «наткнулся на круглую чугунную плитку с „автографом“ фабриканта — „Живаго“… и решил, что пусть он будет такой вот, неизвестный, вышедший не то из купеческой, не то из полуинтеллигентской среды; этот человек будет его литературным героем».

В марте 1947 года Б. Л. Пастернак писал о прототипе доктора Живаго:

Я пишу сейчас большой роман в прозе о человеке, который составляет некоторую равнодействующую между Блоком и мной (и Маяковским, и Есениным, быть может). Он умрёт в 1929. От него останется книга стихов, составляющая одну из глав второй части. Время, обнимаемое романом, — 1903—1945 годы. По духу это нечто среднее между Карамазовыми и Вильгельмом Мейстером.

Реальным человеком, который явился прототипом доктора Живаго, вероятно, был врач Дмитрий Дмитриевич Авдеев, сын купца второй гильдии, с которым Б. Л. Пастернак познакомился во время эвакуации в город Чистополь, где писатель жил с октября 1941 по июнь 1943 года. Именно в квартире доктора писатели проводили творческие вечера (её, кстати, называли «филиалом Московского клуба писателей»). И когда Б. Л. Пастернак в 1947 году искал название для своего самого значительного произведения, он вспомнил чистопольского знакомца доктора Авдеева — и роман получил название «Доктор Живаго».

М. М. Коряков предполагал, что в образе Живаго писатель отразил черты и некоторые обстоятельства жизни своего ровесника и соученика по гимназии Дмитрия Фёдоровича Самарина (1890—1921), внука известного общественного деятеля Д. Ф. Самарина. Сам Б. Л. Пастернак отмечал, что образ Самарина «был передо мной, когда я описывал возвращение Живаго в Москву»^[4].

В апреле 1954 года в журнале «Знамя» была опубликована подборка из десяти стихотворений (из 25 стихотворений, составивших последнюю главу книги) под общим названием «Стихи из романа в прозе „Доктор Живаго“». Предваряя её, автор писал, что стихи были обнаружены среди бумаг героя романа врача Юрия Андреевича Живаго. В публикацию вошли стихотворения «Март», «Белая ночь», «Весенняя распутица», «Объяснение», «Лето в городе», «Ветер», «Хмель», «Свадьба», «Разлука», «Свидание»^[5].

Весной 1956 года Б. Л. Пастернак предложил рукопись только что оконченного романа двум ведущим литературно-художественным журналам «Новый мир» и «Знамя» и альманаху «Литературная Москва»^[6].

Летом 1956 года Пастернак, не надеясь на скорую публикацию романа в СССР, через журналиста Серджо Д’Анджело передал копию рукописи итальянскому издателю Джанджакомо Фельтринелли^[7].

В сентябре 1956 года Б. Л. Пастернак получил ответ из журнала «Новый мир»^[8]:

В августе 1957 года Б. Л. Пастернак рассказал итальянскому слависту Витторио Страде, что под нажимом властных чиновников был вынужден подписать телеграмму, чтобы остановить итальянское издание. Писатель попросил передать Д. Фельтринелли просьбу не принимать в расчёт новых «запретов» с его стороны на публикацию романа, «чтобы книга вышла во что бы то ни стало»^[9]. В ноябре 1957 года роман был впервые издан на итальянском языке в Милане в издательстве Фельтринелли, «вопреки всем усилиям Кремля и итальянской компартии»^[10][11].

24 августа 1958 года в Голландии было выпущено «пиратское» (без согласования с Фельтринелли) издание на русском языке^[12]. Издание на русском языке по рукописи, не выправленной автором, вышло в свет в Милане в январе 1959 года.

Первое издание на русском языке в Голландии и часть последующих в Великобритании, в США в карманном формате и бесплатную раздачу книги советским туристам на Всемирной выставке 1958 года в Брюсселе и на VII международном фестивале молодёжи и студентов в Вене организовало ЦРУ^[10][13], чтобы использовать в целях пропаганды против СССР^[14]. ЦРУ также участвовало в распространении романа в странах социалистического блока^[15]. Кроме того, как следует из рассекреченных документов, в конце 1950-х годов британское министерство иностранных дел пыталось использовать «Доктора Живаго» как инструмент антикоммунистической пропаганды и финансировало издание романа на языке фарси. В связи с этими обстоятельствами Иван Толстой поднимал вопрос о том, насколько эти действия ЦРУ повлияли на получение Пастернаком Нобелевской премии.

23 октября 1958 года Борису Пастернаку была присуждена Нобелевская премия с формулировкой «за значительные достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение традиций великого русского эпического романа». Власти СССР во главе с Н. С. Хрущёвым восприняли это событие с негодованием, поскольку сочли роман антисоветским. Из-за развернувшейся в СССР травли Пастернак вынужден был отказаться от получения премии. Лишь 9 декабря 1989 года Нобелевский диплом и медаль были вручены в Стокгольме сыну писателя Евгению Пастернаку.

Б. Л. Пастернак был исключён из Союза писателей, его публично клеймили как предателя Родины, требовали выслать из СССР. Даже неучастие советских писателей и поэтов в кампании травли Б. Л. Пастернака воспринималось в то время как акт гражданского мужества^[16].

В СССР роман в течение трёх десятилетий распространялся в самиздате и был опубликован только во времена Перестройки. В январе — апреле 1988 года «Новый мир» опубликовал авторский текст романа^[17], предварив его предисловием Д. С. Лихачёва^[2][16].

В июне 1988 года «Новый мир» опубликовал развёрнутую статью о зарождении замысла и истории создания романа^[18].

Главный герой романа, Юрий Живаго, предстаёт перед читателем маленьким мальчиком на первых страницах произведения, описывающих похороны его матери: «Шли и шли и пели „Вечную память“ …» Юра — потомок богатой семьи, сделавшей себе состояние на промышленных, торговых и банковских операциях. Брак родителей не был счастливым: отец бросил семью ещё до смерти матери.

Осиротевшего Юру на некоторое время приютил дядя, живущий на юге России. Затем его принял родственный круг в лице профессорской семьи Громеко в Москве.

Исключительность Юрия становится очевидной довольно рано — ещё юношей он проявляет себя как талантливый поэт. Но при этом решает идти по стопам своего приёмного отца Александра Громеко и поступает на медицинское отделение университета, где также проявляет себя как талантливый врач.

Первой возлюбленной, а впоследствии и женой Юрия Живаго становится дочка его благодетелей — Антонина (Тоня) Громеко.

У Юрия и Тони было двое детей, однако затем судьба разлучила их навсегда, и свою младшую дочь, родившуюся после расставания, доктор никогда не видел.

В начале романа перед читателем постоянно возникают новые лица. Всех их свяжет в единый клубок дальнейший ход повествования. Одна из них — Лариса (Лара), невольница адвоката Комаровского, которая всеми силами пытается и не может вырваться из плена его «покровительства». У Лары есть друг детства — Павел Антипов, который потом становится её мужем, и Лара видит в нём своё спасение.

Поженившись, Лара и Антипов не смогли найти своего счастья. Павел бросает семью и отправляется добровольцем на фронт Первой мировой. Впоследствии он становится грозным революционным комиссаром, сменив фамилию на Стрельников. По окончании Гражданской войны он хочет воссоединиться с семьёй, однако этому желанию так и не суждено осуществиться.

Юрия Живаго и Лару разными путями сводит судьба в период Первой мировой войны в прифронтовом населённом пункте Мелюзеево, куда главный герой произведения призван на войну в качестве военного врача, а Антипова — добровольно сестрой милосердия, пытаясь отыскать без вести пропавшего мужа Павла. Впоследствии жизни Живаго и Лары опять пересекаются в провинциальном Юрятине-на-Рыньве (вымышленном уральском городе, прообразом которого послужила Пермь), где семья Живаго тщетно ищет убежища от уничтожающей всё и вся революции.

Юрий и Лариса встретились и полюбили друг друга. Но вскоре Гражданская война разлучила Живаго и с Ларой, и с его семьёй. Восемнадцать месяцев Живаго находится в Сибири, служа военным доктором в плену у красных партизан. Совершив побег, он пешком возвращается обратно на Урал — в Юрятин, где снова встречается с Ларой. Его супруга Тоня, вместе с детьми и отцом, тестем Юрия, вновь оказывается в Москве, пишет о скорой принудительной высылке за границу.

Юрий и Лара в это время находятся в Юрятине. Вскоре к ним приезжает нежданный гость — Комаровский, получивший приглашение возглавить Министерство юстиции в Дальневосточной республике, провозглашённой на территории Забайкалья и российского Дальнего Востока. Он предлагает им уехать вместе с ним. В надежде переждать зиму и ужасы Юрятинского реввоенсовета, Юрий и Лара укрываются в заброшенной усадьбе Варыкино. Комаровский приходит снова, на этот раз он убеждает Юрия Андреевича отпустить Лару и её дочь с ним — на восток, обещая переправить их затем за границу, так как им грозит опасность, ведь Антипов-Стрельников расстрелян. Юрий Андреевич соглашается, понимая, что никогда больше их не увидит.

Постепенно он начинает сходить с ума от одиночества. Вскоре в Варыкино приходит супруг Лары — Павел Антипов-Стрельников. Ложно обвинённый в преступлении, он бежал до ареста и скрывался по просторам Сибири, Урала, в надежде при лучших обстоятельствах себя оправдать. Он рассказывает Юрию Андреевичу о своём участии в революции, о Ленине, об идеалах советской власти, но, узнав от Юрия Андреевича, что Лара всё это время любила и любит его, понимает, как горько он заблуждался. Осознавая свою неминуемую гибель, Стрельников кончает с собой. После самоубийства Стрельникова доктор возвращается в Москву. Там он встречает Марину, дочь бывшего (ещё при царской России) громековского дворника Маркела. В фактическом браке с Мариной у них рождаются две девочки. Юрий постепенно опускается, забрасывает научную и литературную деятельность и, даже осознавая своё падение, ничего не может с этим поделать. Однажды утром по дороге на работу ему становится плохо в трамвае, и он умирает от сердечного приступа в центре Москвы. Проститься с ним к его гробу приходят сводный брат Евграф и случайно оказавшаяся рядом Лара, которая вскоре после этого пропадает без вести.

Летом 1943 года, после прорыва Курской дуги, прачка Таня Безочередева поведала убелённым сединами друзьям детства Юрия Андреевича — Иннокентию Дудорову и Михаилу Гордону, пережившим лагеря, аресты и репрессии конца 1930-х годов, историю своей жизни. Оказалось, что это дочь Юрия и Лары. Брат Юрия генерал-майор Евграф Живаго взял её под свою опеку. Он же составил сборник стихов Юрия. Эти стихотворения спустя пять или десять лет читают Дудоров и Гордон, сидя у окна, из которого открывается панорама Москвы, в последней сцене романа. Текст романа завершают 25 стихотворений Юрия Живаго.

• Юрий Андреевич Живаго — доктор и поэт, главный герой романа.
• Антонина (Тоня) Александровна Живаго (Громеко) — юрист, жена Юрия.
• Лариса (Лара) Фёдоровна Антипова (Гишар) — сестра милосердия, жена Антипова.
• Павел (Паша) Павлович Антипов (Стрельников) — муж Лары, революционный комиссар.
• Евграф Андреевич Живаго — генерал-майор, единокровный брат Юрия.
• Александр Александрович Громеко — отец Антонины, профессор-агроном.
• Михаил (Миша) Григорьевич Гордон — филолог, одноклассник по гимназии и лучший друг Живаго.
• Анна Ивановна Громеко — мать Антонины.
• Николай Николаевич Веденяпин — дядя Юрия Андреевича.
• Виктор Ипполитович Комаровский — московский адвокат.
• Екатерина Павловна (Катенька) Антипова — дочь Ларисы.
• Иннокентий (Ника) Дементьевич Дудоров — одноклассник Юрия по гимназии.
• Осип Гимазетдинович Галиуллин — белый генерал.
• Анфим Ефимович Самдевятов — юрист, большевик.
• Ливерий Аверкиевич Микулицын (Товарищ Лесных) — предводитель «Лесных братьев».
• Марина Маркеловна Щапова — вторая, не зарегистрированная, жена Юрия.
• Александра (Шура) Шлезингер — подруга Анны Ивановны, поверенная.

• Родион Фёдорович Гишар — брат Лары.
• Александр Юрьевич (Саша/Шура) Живаго — сын Юры и Тони.
• Эмма Эрнестовна — экономка, ведёт хозяйство Комаровского.
• Константин Илларионович Сатаниди — актёр и картёжник.
• Мария Николаевна Живаго (Веденяпина) — мать Юрия.
• Киприян Савельевич Тиверзин и Павел Ферапонтович Антипов — работники Брестской железной дороги, политкаторжане.
• Дроков — доктор.
• Руфина Онисимовна Войт-Войтковская — наймодатель Лары, юрист, передовая женщина, жена политического эмигранта.
• Туся Чепурко — Ларина однокурсница.
• Людмила Капитоновна Чепурко — мать Туси Чепурко, готовила свадьбу Лары с Пашей, «хорошая певица и страшная выдумщица».
• Лаврентий Михайлович Кологривов — предприниматель-практик, пристроил Лару воспитательницей своей дочери Липы, талантлив, умён.
• Серафима Филипповна Кологривова — жена Кологривова.
• (Липа) Лаврентьевна Кологривова и Надежда (Надя) Лаврентьевна Кологривова — дочери Кологривова.
• Кока Корнаков — лицеист, сын товарища прокурора.
• Пров Афанасьевич Соколов — псаломщик.
• Маркел Щапов — дворник в старом доме семьи Живаго, отец Марины.
• Иван Иванович Воскобойников — педагог, «популяризатор полезных знаний».
• Гинц — молодой комиссар, был убит при самосуде.
• Жабринская — пожертвовала свой дом под госпиталь, в котором находились Лара и Юра.
• Устинья — белая кухарка в доме Жабринской, «любопытная натура», выступала на митинге, страстью которой было «вступаться за правду».
• Николай (Коля) Фроленко — бирючевский телеграфист.
• Максим Аристархович Клинцов-Погоревших — глухонемой охотник, который научился говорить по движению горловых мышц, нигилист, новатор, экстремист-максималист, ехал с Юрием в одном вагоне в Москву.
• Аверкий Степанович Микулицын — отец Ливерия Аверкиевича Микулицына.
• Нюша — няня Саши Живаго.
• Каменнодворский — начальник связи.
• Василий (Вася) Брыкин — подросток из Веретенникова, шёл с Живаго до Москвы.
• Харлам Гнилой — доносчик из Веретенникова.
• Капитолина (Капелька, Капка) Юрьевна Живаго и Клавдия (Клашка) Юрьевна Живаго — дети Марины и Живаго.
• Марфа Гавриловна Тиверзина — мать Киприяна Савельевича Тиверзина.

Наличие лирического сюжета, евангельского подтекста, символов, множества перекличек в сюжете и композиции, усложнённой композиции, субъективного взгляда на события сквозь призму сознания героя-поэта и пр. позволяют отнести «Доктора Живаго» к модернистской прозе^[1].

Среди исследователей нет единства в определении жанра произведения. В нём есть черты следующих жанров:

• романа-эпопеи: масштабные исторические события, почти полувековой временной промежуток и большой территориальный охват, множество героев и сюжетных линий, в центре повествования — судьба нескольких семей из Москвы, быт и жизнь разных классов общества, панорама страны, охваченной революционными переменами, герой находится в гуще исторических событий и разделяет судьбу своего народа^[19];
• лирического романа (Е. Бондарчук): сильно лирическое начало, есть лирический сюжет и пр.
• символического романа (С. Ильев) и др.^[20]

В отличие от традиционных исторических романов или романов-эпопей, в «Докторе Живаго» исторические события описаны опосредованно, через сознание осмысляющего их героя. Его участие в событиях либо не показано (как работа врачом на фронтах Первой мировой войны), либо является подневольным (как работа в партизанском отряде), либо он оказывается на обочине жизни, как после возвращения в Москву после войны. В романе нет исторических персонажей и есть вымышленные населённые пункты. Историческая достоверность интересует автора гораздо меньше, чем переживание исторических событий творческой личностью^[1].

Роман состоит из двух книг, поделённых на 17 частей (семь частей составляют первую книгу и десять — вторую). Последнюю часть составляют стихотворения Юрия Живаго. Приём «текста в тексте» усложняет композицию романа^[1].

Исследователь Валерий Тюпа говорит об «исключительно стройной композиции» романа, «напоминающей строфическую организацию стихотворного текста». Он отмечает композиционно-ритмические переклички в тексте, такие как число 14 (номер вагона, в котором Юрий Живаго едет из Москвы на Урал, номера кульминационной части романа, сосредоточившей судьбоносные для героев события, 14-е стихотворение — «Август», также имеющее ключевое значение и перекликающееся с 14-й частью темами и мотивами)^[21].

Лирический сюжет произведения отражён и в символизме образов, и в многочисленных композиционно-ритмических перекличках, и в последней, 17-й, части романа. «Стихотворения Юрия Живаго» представляют собой биографию души главного героя, отражение его пути к бессмертию. В образе лирического героя стихотворения «Гамлет», в его переживании драмы долга и самоотречения соединяются судьбы и образы Гамлета, Христа и Поэта. Герой стихотворения отказывается от собственной воли, чтоб осуществить «замысел упрямый» Господа. Он повторяет молитву Христа, произнесённую в Гефсиманском саду: «Если только можно, Авва Отче, / Чашу эту мимо пронеси». Тематически это стихотворение соотносится с последним в цикле стихотворением «Гефсиманский сад», в котором крестный путь трактуется как залог бессмертия^[22]:

Я в гроб сойду и в третий день восстану,

И, как сплавляют по реке плоты,

Ко мне на суд, как баржи каравана,

Столетья поплывут из темноты.

Однако поэзия, по Пастернаку, выражает не только тайны мироздания, но и мельчайшие проявления жизни: от любовной страсти до простых домашних хлопот («Март», «На страстной», «Белая ночь», «Весенняя распутица», «Ветер», «Хмель», «Зимняя ночь», «Бабье лето»).

Центральный образ в романе — доктор Живаго, врач и поэт (спасающий жизнь и прославляющий её, сохраняющий мгновенные порывы души для вечности). Он предпочитает нравственные идеалы идеологии и не примыкает ни к одному из противоборствующих лагерей^[19]. Он ценит жизнь в ежесекундных и бытовых проявлениях. Подобно А. С. Пушкину и А. П. Чехову он представляет жизнь как поток «текущих частностей», он не ищет в ней смысл, а пребывает в этом потоке. Частное и насущное представляется ему значимым. Он замечает, что вещи, которые днём не замечаются в суете, не вполне ясные мысли, пропущенные по невнимательности слова, ночью воплощаются, «становятся темами сновидений, как бы в возмездие за дневное к ним пренебрежение»^[22].

Фамилия главного героя, с одной стороны, ассоциируется со словом «жизнь», то есть с основной идеей и ценностью для автора. С другой стороны, она соотносится с фразой из Евангелия на церковнославянском «Сын Бога Живаго» (Матф. 16: 16, Иоан. 6: 69), ассоциирующей героя с образом Христа^[23].

С одной стороны, Живаго фаталист и не пытается бороться с обстоятельствами, активно менять жизнь. С другой — внутренне он не приспосабливается под обстоятельства, сохраняя нравственный стержень своей личности. Даже среди партизан он прямо высказывает свою точку зрения, не боясь поплатиться за это жизнью. Он скорее созерцатель, чем преобразователь. Как доктор по отношению к происходящему в истории страны он ставит «диагноз» (видит проблемы), но не стремится «лечить». Финал жизни главного героя трактуется как его несоответствие новой жизни: он не хочет к ней приспосабливаться, потому что не видит своего места в ней^[1].

Противоположность главного героя — образ Стрельникова, человека рационального, одержимого революцией. Он мыслит общими абстрактными категориями, размышляет о великом. Его представление о добре такое же абстрактное. Его максимализм и утопичное мышление естественным образом проявились в революционной деятельности. С детства устремлённый к «самому высокому и светлому», он видел жизнь как поле битвы, как состязание «в достижении совершенства». С точки зрения Б. Л. Пастернака, такое мировоззрение упрощает жизнь. Осознав несовершенство жизни, он вознамерился «стать когда-нибудь судьёй между жизнью и коверкающими её тёмными началами, выйти на её защиту и отомстить за неё». Б. Л. Пастернак видел сущность революционного сознания как максимализм и ожесточённость. В итоге, отвергнутый революцией, он раскаивается в кровопролитии, страдает от угрызений совести^[22]. Живаго называет подобных Антипову людей «гениями самоограничения». Его самоубийство в финале трактуется как крушение его жизненной идеологии^[1].

Важен в романе образ самой революционной действительности. Первое впечатления Юрия Живаго от революционных декретов — восхищение:

Какая великолепная хирургия! Взять и разом артистически вырезать старые вонючие язвы! Простой, без обиняков, приговор вековой несправедливости, привыкшей, чтобы ей кланялись, расшаркивались перед ней и приседали. В том, что это так без страха доведено до конца, есть что-то национально-близкое, издавна знакомое. Что-то от безоговорочной светоносности Пушкина, от невиляющей верности фактам Толстого.

Однако со временем его представление о новой власти меняется. Она кажется ему косной, жестокой и нетворческой, совсем не той, о которой грезила молодёжь, увлечённая поэзией А. А. Блока. «Шалые выкрики и требования» революционеров представляются герою «нежизненными, неудобопонятными и неисполнимыми». Борьба с предрассудками старого мира сменилась не менее жёсткими догмами мира нового. Из средства достижения счастья революция превратилась в самоцель и вытеснила все прочие проявления жизни. Автор, как и его герой, увидел революцию как помешательство эпохи (кровопролитие, нечистая совесть, преступления и пр.). Символичен эпизод, когда Живаго встречает в поезде глухонемого, который принимает революционные перемены как норму жизни. Однако, хотя Б. Л. Пастернак не пытался смягчить описание ужасов Гражданской войны и порождённого ею хаоса в стране, он не идеализировал и царскую Россию, которая тоже отнюдь не жила по христианским законам^[16][22][1].

Основные женские образы — Тоня и Лара — сравниваются с героинями «Тихого Дона» М. А. Шолохова. Тоня, подобно Наталье Коршуновой, — воплощает семейные традиции, ровное, но продолжительное чувство любви. обе они до последнего готовы ждать мужа. Лару сравнивают с Аксиньей (а также с героинями Ф. М. Достоевского): у обеих в прошлом пережитое насилие, изломанная судьба, обе любят страстно, сильно, но порывисто, с периодами охлаждения. Обе в какой-то момент бросают возлюбленных. Любовь Живаго и Лары (как и Григория и Аксиньи) возникает стихийно и является отражением стихийных процессов в мире^[1].

Ключевые темы романа: жизнь, смерть и бессмертие. Не случайно герои со значимыми фамилиями — Живаго и Стрельников — оказываются противопоставлены друг другу^[22].

В описании России, пережившей Гражданскую войну, часто звучит мотив одичания. Одичавшим возвращается в Москву Юрий весной 1922 года, Москва предстаёт «опустевшей, полуразрушенной». Одичали и сёла: герой видит покинутые дома и поля, неубранный урожай^[22].

Тема трагических перемен в советской России раскрывается в беседе Гордона и Дудорова в эпилоге романа: коллективизация как «ложная и неудавшаяся мера», репрессии и пр.^[22]

Роман характеризуют как преломление исторических событий в России в восприятии творческой личности^[1].

Исторические катаклизмы, сотрясавшие Россию в ХХ веке, Б. Л. Пастернак поверял Евангелием, оно становится абсолютной мерой всех событий. Писатель говорил о романе^[16]:

Атмосфера вещи — моё христианство, в своей широте немного иное, чем квакерское и толстовское, идущее от других сторон Евангелия в придачу к нравственным.

Для романа также важна идея бессмертия, достижение которого писатель связывал как с христианством в своём собственном понимании, так и с творчеством. Завершение произведения «Стихотворениями Юрия Живаго» также связано с этой идеей. В третьей части романа Юрий утешает мать Тони, которая больна и боится смерти: «В других вы были, в других и останетесь. И какая вам разница, что потом это будет называться памятью. Это будете вы, вошедшая в состав будущего». Творчество (которое в стихотворении «Август» сродни «чудотворству») сохраняет в вечности и в памяти людей душу поэта. Чудо воскресения воплощается в романе в виде тетради стихотворений Юрия Живаго, которую после смерти поэта читают его друзья^[16].

Дядя Юрия Живаго, Николая Веденяпин, перечисляет важные для автора христианские идеи и ценности^[16]:

Это, во-первых, любовь к ближнему, этот высший вид живой энергии, переполняющей сердце человека и требующей выхода и расточения, и затем это главные составные части современного человека, без которых он немыслим, а именно идея свободной личности и идея жизни как жертвы.

В обилии совпадений и случайностей в романе В. В. Агеносов видит проявление идеи предопределённости жизненного пути, в котором свобода заключается лишь в возможности сделать нравственный выбор^[1].

Произведение упрекали в мелодраматизме, многословии, искусственности диалогов, неискусности переходов от описания действия к комментарию, от диалога к монологу, нагромождении судьбоносных «случайностей» и невероятных совпадений, которые являются главными двигателями сюжета. Однако, как отмечает В. В. Агеносов, выявленные «недостатки» — следствие неправильного подхода к тексту, применение к нему критериев русского психологического романа XIX века, тогда как роман, скорее, модернистский^[1][16].

В романе есть христианский подтекст: как реминисценции из Евангелия, так и отражение в тексте Евангельских сюжетов и образов.

Б. К. Зайцев писал о заслуженной мировой славе автора и романа^[24]:

Чтобы написать «Доктора Живаго», надо было много пережить и перестрадать. То, что накоплялось в душе, излилось в этом замечательном произведении, романе поэта, а не объективного романиста, бытописателя эпохи…
Не думаю, чтобы мировой успех романа зависел только от политики. Даже сквозь переводы нечто дошло до иностранной интеллигенции, покорило, а потом уже повело за собой массу (восторженные статьи, радио, и т. п.)

По мнению Вениамина Каверина^[25]:

«Доктор Живаго» — исповедь, повелительно приказывающая задуматься о себе, о своих незаслуженных страданиях, о растоптанном праве на счастье. Книга удалась, потому что жизнь Пастернака, растворённая в ней, превратила её в историю поколения. Другой такой книги о гибели русской интеллигенции нет и, думается, никогда не будет.

Отрицательную оценку роману дал В. В. Набоков: «„Доктор Живаго“ — жалкая вещь, неуклюжая, банальная и мелодраматическая, с избитыми положениями, сладострастными адвокатами, неправдоподобными девушками, романтическими разбойниками и банальными совпадениями»^[26]. Как неудачу восприняли роман также А. А. Ахматова, М. А. Шолохов, К. И. Чуковский^[1].