Зимняя ночь

Стихотворение написано Борисом Пастернаком в декабре 1946 года — во время работы над романом «Доктор Живаго» — и вошло в текст романа как одно из двадцати пяти стихотворений, по сюжету сочинённых главным героем — врачом Юрием Живаго. По времени создания «Зимняя ночь» относилась к первому из трёх циклов, состоявшему в общей сложности из десяти стихотворений 1946—1947 годов^[2]. Подруга и спутница Пастернака в последние годы жизни, сотрудница журнала «Новый мир» Ольга Ивинская вспоминала, что в самом начале их знакомства, в один из декабрьских вечеров 1946 года, провожая её из редакции домой, поэт предложил навестить известную пианистку Марию Юдину^[3]. Как предполагал Пастернак, Юдина должна была играть на рояле, а сам он намеревался читать отрывки из будущего романа «Доктор Живаго» — «перелистывать года, десятилетия»^[3].

К Юдиной поехали некоторое время спустя на машине, в метель, и долго блуждали «среди одинаковых домиков» в попытке найти нужный дом. По воспоминаниям Ивинской, на ум ей тогда пришли строки из стихотворения Пастернака «Метель» (1914): «Не тот это город, и полночь не та, / И ты заблудился, её вестовой!»^[3]. Пастернак, сидевший рядом с шофёром, оборачивался к ней и признавался, что забыл адрес — ему часто приходилось выходить из машины в своих «несусветно больших валенках» и осматриваться^[3]. Наконец, среди домов увидели «мигающий огонь канделябра в форме свечи» — окно, где их ждали. Как признавала позже Ивинская, огонь свечи, «промелькнувший в ночи сквозь метель в незнакомом месте», сыграл в их с Пастернаком жизни символическую роль^[3]. Наутро, когда они садились в машину, поэт сообщил, что у него «родилось» стихотворение под названием «Зимняя ночь», которое он намеревался предоставить для публикации в «Новом мире» в рубрике «Литературная минутка». По задумке главного редактора журнала, писателя Константина Симонова, в этой рубрике предполагалось печатать произведения поэтов-современников. Уже на следующий день Пастернак принёс стихотворение в редакцию «Нового мира». Как вспоминала Ивинская, провожая её домой в этот раз, поэт говорил о связи собственной жизни с жизнью его литературного героя Живаго и о том, как «символически просилась» в его стихотворение «увиденная извне, с морозу» чья-то свеча, «отпечатавшая своё дыхание на морозном стекле»^[3]. Идею рубрики «Литературная минутка» редакция «Нового мира» так и не воплотила в жизнь, стихотворение «Зимняя ночь» опубликовано не было^[3].

События, предшествовавшие написанию «Зимней ночи» и изложенные Ивинской в книге воспоминаний, имеют фактические расхождения с историей создания «Доктора Живаго», приведённой литературоведом Е. Б. Пастернаком в комментариях к роману. Так, по Е. Б. Пастернаку, чтение романа у Юдиной состоялось 6 февраля 1947 года — к этому моменту «Зимняя ночь» уже была написана, что подтверждается, в частности, датировкой корреспонденции этого периода^[4]. События, описанные Ивинской, предположительно могли произойти 27 декабря 1946 года — в тот день Пастернак читал отрывки из будущего романа в доме переводчицы Марии Баранович^[5]. На память о том вечере он подарил Баранович книгу произведений грузинских поэтов с вклеенными листами с собственными стихотворениями, среди которых была «Зимняя ночь», с датировкой «Дек. 1946»^[6].

Самый ранний из известных автографов «Зимней ночи» датирован декабрём 1946 года. В середине января 1947 года он был приложен к письму, высланному Пастернаком поэтессе Вере Звягинцевой^[7]. К тому моменту поэт был знаком с ней более семнадцати лет, Звягинцева присутствовала на чтении первых глав «Доктора Живаго» в сентябре 1946 года на даче в Переделкине^[8]. В настоящее время этот автограф хранится в РГАЛИ^[7]. Другой автограф датирован 1947 годом, выполнен карандашом, сведений о его месте хранения нет^[7]. Известен также машинописный текст «Зимней ночи», напечатанный в 1947 году и хранящийся в собрании А. Л. Барто^[7]. В обоих автографах и машинописном тексте, а также в редакции стихотворения, подготовленной к публикации в сборнике «Избранное», Пастернак менял отдельные строки и строфы, некоторые строфы — добавлял или, наоборот, изымал^[7].

Книга «Избранное» представляла собой ещё одну попытку публикации стихотворений Пастернака, в числе которых была и «Зимняя ночь». Сборник был напечатан в 1948 году в издательстве «Советский писатель» и вызвал негативную оценку Союза советских писателей. Так, в письме в ЦК ВКП(б) общественный деятель Александр Фадеев сообщал, что секретариат этой организации «не разрешил выпустить в свет уже напечатанный сборник избранных произведений Б. Пастернака <…> не проследил за формированием сборника, доверился составителям, и в сборнике преобладают формалистические стихи аполитичного характера»^[9]. Стихотворение «Зимняя ночь», которым заканчивался сборник, Фадеев охарактеризовал в этом письме как «пошлый стих ахматовского толка»^[9]. В результате тираж «Избранного» был уничтожен полностью^[10].

Впервые текст романа «Доктор Живаго», включая стихотворение «Зимняя ночь», был опубликован в 1958 году в Милане^[11]. В 1955 году при подготовке рукописи романа Пастернак произвёл окончательную редакцию стихотворений и установил их последовательность. Стихотворение «Зимняя ночь» состояло из восьми строф и следовало пятнадцатым в списке^[11].

Образ свечи неоднократно повторяется на протяжении всего романа «Доктор Живаго»^[12]. Впервые он возникает в эпизоде третьей части, где юный Юрий Живаго, ехавший в извозчичьих санках на ёлку, замечает свечу, горящую в окне дома в Камергерском переулке Москвы. Герой придумывает фразу «Свеча горела на столе. Свеча горела…», но не может продолжить стихотворение.

В последней части романа брат Живаго составляет тетрадь «Юрьевых писаний», в которую входит «Зимняя ночь». Эпизод с пламенем, «проникавшим на улицу почти с сознательностью взгляда», становится моментом пробуждения поэтического призвания героя^[13]. Случайное наблюдение приобретает в романе «статус высшей и торжествующей закономерности»^[14], а огонь выражает понимание тайного смысла происходящего и «божественного света, являющегося человеческой душой»^[15].

После написания стихотворения, зимой 1946—1947 годов, Пастернак рассматривал строку «Свеча горела» как возможное название романа. На обложке автографа первых четырёх частей было записано: «Свеча горела. Роман». Рядом находился эпиграф из стихотворения французского поэта Поля Верлена «O, j’ai froid d’un froid de glace» («Я мёрзну от ледяного холода…», 1891): «Aime tes croix et tes plaies / Il est sain que tu les aies» («Люби свои кресты и свои язвы, иметь их — значит быть здоровым»)^[16].

По утверждению Е. Б. Пастернака, смысл предполагаемого заглавия раскрывался в Притче о соли и свете из Евангелия^[7]. Христос призывает не скрывать зажжённый свет, а ставить его на подсвечник, чтобы он освещал всех в доме^[13]. Сам Пастернак связывал этот образ с назначением художественного слова: «Как зажжённую свечу не ставят под спудом, а в подсвечник, и светят всем в доме, так и слово должно быть сказано»^[3].

В начале 1948 года автор вновь записал название «Свеча горела» на обложке автографа переработанных первых глав романа. Три других заглавия, позднее отвергнутые, свидетельствуют о продолжавшихся поисках окончательного названия^[17].

Стихотворение состоит из восьми строф. Его структура основана на взаимодействии двух пространств: внешнего мира метели и внутреннего помещения, где горит свеча. В начале произведения снегопад охватывает «всю землю» и «все пределы», тогда как огонь локализован в комнате.

Формула «Свеча горела на столе, / Свеча горела» завершает первую, третью, шестую и восьмую строфы. Такой рефрен выполняет связующую функцию и подчёркивает неизменность светового образа.

В финале описание метели сокращается до строки «Мело весь месяц в феврале», тогда как свеча получает три строки:

Композиционный акцент смещается от стихийного пространства к устойчивому центру комнаты. Этот приём позволяет показать постепенное усиление образа света^[18].

Пастернак соединяет точный повтор с изменением словесного оформления. Образ огня возвращается почти без изменений, а метель каждый раз описывается иначе:

• «мело, мело»;
• «метель»;
• «снежная мгла»;
• безличное «мело»^[19].

Так возникает контраст между устойчивостью свечи и изменчивостью стихии. Повтор служит не только композиционным связующим средством, но и способом распределения символических акцентов.

По наблюдению И. А. Сухановой, аналогичный принцип действует и в романе «Доктор Живаго»: мотивы сохраняются, варьируются и переходят от символического уровня к бытовому^[18].

Напевность произведения создаётся короткими строками, синтаксическим параллелизмом и припевным повтором. Формула «Свеча горела» сближает текст с народной песней.

Глаголы движения — «летит», «слетались», «лепила», «мело» — передают динамику снегопада. Им противостоит глагол «горела», обозначающий длительное состояние. Все глаголы стихотворения имеют несовершенный вид и стоят в прошедшем времени; поэтому описанные действия воспринимаются как продолжительные или многократно повторяющиеся^[18].

Музыкальный принцип повторения и вариации, по мнению Сухановой, проявляется и в структуре романа. Исследовательница характеризовала прозу Пастернака как «прозу музыканта»^[20][21].

Метель в стихотворении наделена признаками действующей силы: она «лепит» на стекле «кружки и стрелы». Снежные хлопья сопоставлены с мошкарой, летящей на пламя. Природное явление приобретает черты хаотического движения, вторгающегося в человеческое пространство.

Во второй строфе противопоставление снега и огня выражено метонимически: «мошкара летит на пламя» соотносится со «слетавшимися» хлопьями^[18]. В четвёртой строфе свеча обозначена косвенно — через «озарённый потолок» и тени. В пятой она названа ночником: «И воск слезами с ночника / На платье капал»^[18].

Сравнение воска со слезами вводит мотив эмоционального напряжения. Материальная деталь связывается с ожиданием, страданием и любовным переживанием.

Слова «судьбы скрещенья» и «вздымал два крыла крестообразно» содержат однокоренные элементы «скрещенья» и «крестообразно», соотносящиеся со словом «крест»^[22]. Они формируют сквозной образ судьбы, испытания и принятия участи.

Противопоставление свечи и метели организует образную систему произведения. Комната связана с теплом, человеческим присутствием и жизнью; внешнее пространство — с холодом, хаотическим движением и разрушением.

Метель представляет «внешний кромешный хаос», а свеча — «внутреннее пространство жизни»^[23]. Антитеза развивается на нескольких уровнях: природном, бытовом и символическом.

Во второй строфе она выражена через параллельные движения мошкары и снега; в последующих строфах — через прямое столкновение пламени с непогодой; в седьмой строфе конфликт снижается до бытовой детали: «на свечку дуло из угла»^[18].

Свеча прямо или косвенно присутствует во всех восьми строфах. Её сопровождают мотивы света, окна, стекла, потолка, теней, ночника и воска. Благодаря этому огонь становится не отдельной деталью, а центром образной организации текста.

Оконная рама, освещённая изнутри, воспринимается как крестообразный знак. По мнению С. А. Фомичева, этот образ появляется уже во второй строфе и получает дальнейшее развитие в четвёртой и седьмой^[24].

Стихотворение может восприниматься как стилизация народной песни об ожидании девушкой возлюбленного. Для подобных песен характерен мотив разлуки, хотя у Пастернака он не выражен непосредственно^[25][26].

С образом свечи связаны следующие литературные и фольклорные мотивы:

• свеча на окне как знак любовного свидания в «Canzone» Иннокентия Анненского^[27];
• возможная дословная цитата из стихотворения «Смеркалось; мы в саду сидели…» (1885), относимого к любовной лирике Великого князя Константина Константиновича (К. Р.)^[28];
• светильник из «Домостроя», связанный с образом трудолюбивой жены^[29];
• тени, воск и башмачки из баллады В. А. Жуковского «Светлана»^[30].

По мнению Е. Б. Пастернака, эпизод со свечой в окне Камергерского переулка связан с воспоминаниями Б. Л. Пастернака о Рождестве 1907 года. С этим временем писатель связывал начало влюблённости в Иду Высоцкую, дочь филантропа Давида Высоцкого^[31].

В романе аналогичный мотив получает иное развитие. Чувство Юрия Живаго к Тоне, возникшее во время поездки на ёлку, приводит к браку. В авторской биографии сходная ситуация завершилась иначе: объяснение с Идой Высоцкой Пастернак связывал с тяжёлым душевным переживанием^[32].

«Танцы, батистовый платочек с запахом мандарина и лампа на окне» становятся в романе символами первой любви и начала творчества. Строка «Свеча горела на столе…» открывает эту центральную композиционную тему^[32].

С образами свечи и окна связаны важные сюжетные линии романа. По мнению Н. П. Кунавиной, с ними соотносятся судьбы Юрия и Тони, а также Лары и Паши Антипова^[33]. Поэтому огонь становится связующим элементом между личными историями персонажей и символом «судьбы скрещенья»^[22].

Н. М. Сидорова рассматривала сцену со свечой как событие, происходящее одновременно в физическом и метафизическом пространствах. На бытовом уровне это зимняя комната, где встречаются влюблённые; на другом уровне — символическое событие, преобразующее частный случай в общечеловеческий образ^[34][35].

Свеча обозначает жизнь, которая сохраняется вопреки внешней угрозе. Её значение усиливается культурной традицией противопоставления огня и непогоды — от поэзии А. С. Пушкина до прозы А. П. Чехова^[20].

Сходный смысл имеет мотив поддержания огня в живописи эпохи Возрождения. В картинах Якопо и Франческо Бассано, Эль Греко мальчик, раздувающий огонь, символизирует продолжение жизни и рода^[20][36].

Слова, связанные с образом креста, придают судьбе значение испытания и неизбежности. В этом отношении «нести крест» означает принимать страдания и мириться с обстоятельствами^[22].

Евангельский пласт связан с Притчей о соли и свете из Евангелия от Матфея. Свет не должен быть скрыт: его ставят на подсвечник, чтобы он освещал дом^[13].

В романе это положение соотносится с пониманием Пастернаком назначения слова. Художественное высказывание должно быть произнесено и вынесено к людям, подобно тому как зажжённая свеча помещается на видном месте^[3].

С. А. Фомичев усматривал в «Зимней ночи» отклик на Притчу о десяти девах со светильниками^[24]. Евангельская символика проявляется и в связи произведения с мотивами смерти, ожидания и воскресения.

В шестой части романа Живаго видит во сне поэму «Смятение», посвящённую времени между погребением и воскресением Христа. Фомичев считал, что этой поэмой становится сам роман, изображающий историческое безвременье после разрушения старого мира^[37]. Метель из «Зимней ночи» становится образной моделью такого состояния.

Само стихотворение и цикл «Юрьевых писаний» связаны с «предпасхальным ожиданием»^[24]. Мотив света в таком контексте указывает на духовное преображение.

Польский литературовед Ежи Фарыно связывал положение «Зимней ночи» в цикле, строку «Мело весь месяц в феврале» и числовые мотивы седьмой строфы — «два крыла» и «крестообразно» — с праздником первого и второго обретений главы Иоанна Крестителя, отмечаемым 24 февраля^[23].

Стихотворение следует после «Сказки» и «Августа» и помещено приблизительно в центре цикла. Фомичев связывал это расположение с эпизодом, где героям, читавшим тетрадь Живаго, приходится зажечь лампу в середине чтения^[38].

В «Сказке» победа Святого Георгия над драконом истолковывается как частичная победа над смертью^[39]. В «Августе» тема продолжена через преображение души, а в «Зимней ночи» получает завершение в образе воскресения^[40]. Этот переход переосмысливает мифическое и фольклорное возрождение как духовное обновление и окончательное преодоление смерти^[40].

Любовная, метафизическая и евангельская семантика объединены образом свечи. В любовном плане она связана с ожиданием и встречей; в метафизическом — с сохранением жизни среди хаоса; в евангельском — со светом, творческим словом и воскресением.

Именно многозначность этого образа позволяет соединить бытовую сцену, личную историю и религиозно-философскую проблематику. Поэтому свеча выступает не только предметом описания, но и композиционным, символическим и смысловым центром стихотворения. По заключению С. А. Фомичева, она становится «наперекор всем враждебным стихиям» знаком неистребимой любви и залогом воскресения^[37].

Александр Галич использовал первую строфу «Зимней ночи» в одноимённой песне памяти Пастернака (1966), переосмыслив образ свечи в контексте репрессий^[43].

В конце 1970-х годов Александр Градский написал музыку на стихотворение и в 1983 году записал его для вокальной сюиты «Флейта и рояль», изданной в 1988 году^[44]. По мнению Т. Щербины, в этой интерпретации столкновение огня и снега передано музыкальными средствами^[45].

В 1999 году собственную версию стихотворения записала Алла Пугачёва. Песня под названием «Свеча горела на столе…» вошла в альбом «Речной трамвайчик» (2001), а Сергей Кальварский снял на неё видеоклип^[46]. В 2000 году композиция стала лауреатом премии «Золотой граммофон»^[47]. Песню также исполняли Нани Брегвадзе, Валерий Леонтьев и Николай Носков^[48][49].

Романс на стихотворение звучал в постановке Александринского театра «Три сестры» (1996), где свеча стала лейтмотивом спектакля^[50].

Зураб Церетели признавался, что строка «Свеча горела на столе» вдохновила его при создании памятника Пастернаку. Памятник установлен в 2012 году в посёлке Мучкапский Тамбовской области^[51][52].