О, знал бы я, что так бывает…

Стихотворение написано в 1932 году. Впервые опубликовано в том же году в сборнике «Второе рождение»^[1].

11—18 февраля 1932 года Б. Л. Пастернак в письме к сестре Жозефине сообщает о написании этого стихотворения и комментирует его тему ― призвание поэта^[2]:

…Каким пленником времени делает эта доля, это нахождение себя во всеобщей собственности, эта отовсюду прогретая теплом неволя. Потому что и в этом — извечная жестокость несчастной России: когда она дарит кому-нибудь любовь, избранник уже не спасётся с глаз её. Он как бы попадает перед ней на римскую арену, обязанный ей зрелищем за её любовь <…> Я назвал тебе не мотивы свои, а мою действительность, моё без мотивов движущееся существованье. И я тебе назвал мой долг перед судьбой^[1].

Б. Л. Пастернак считал, что истинный поэт поклоняется не искусству, а выраженной в нём жизни, и пишет лишь о том, что пережил^[1].

В этом стихотворении тема судьбы поэта рассматривается через призму театральных образов (актёр, сцена, дебют). Произведение часто сопоставляют с близким по смыслу стихотворением «Гамлет», написанном в 1946 году. Поэт изображается как актёр на сцене перед зрительным залом. Такие образы у Б. Л. Пастернака возникали ещё в 1913 году в письме С. П. Боброву, когда он говорил о драматическом противостоянии актёра зрительному залу (пространству, в котором рождённые на сцене идеи реализуются)^[3].

Также в стихотворении есть антитеза: первоначальные установки поэта и его настоящая предопределённая судьба^[3]:

О, знал бы я, что так бывает,

Когда пускался на дебют,

Что строчки с кровью — убивают,

Нахлынут горлом и убьют!

Так же, как в «Гамлете», герой-поэт здесь обречён на гибель^[3].

С. Б. Калашников определяет тему стихотворения как противостояние поэта и власти: «Речь в нём идёт о жертвенном служении и готовности расплатиться за право обладания поэтическим даром „полной гибелью всерьёз“, когда „дышат почва и судьба“»^[2].

Важным для развития лирического сюжета исследователи считают мотив пути, который в стихотворении ассоциируется с античной трагедией^[4] и с трагической судьбой русского поэта^[5]:

Но старость — это Рим, который

Взамен турусов и колёс

Не читки требует с актёра,

А полной гибели всерьёз.

Жизнь оказывается сценой, на которой гибель актёра настоящая и неизбежная^[5]. Подлинное искусство требует от поэта полной самоотдачи, оно продиктовано жизнью и искренним чувством, а потому неразделимо с судьбой поэта:

Когда строку диктует чувство,

Оно на сцену шлёт раба,

И тут кончается искусство,

И дышат почва и судьба.

При этом творчество описывается как стихийное: «строчки… нахлынут» (как волны, как стихия). По мнению литературоведа А. С. Власова, в последних двух строфах хронотоп стихотворения меняется: вместо театральной сцены возникает гладиаторская арена (в письме к сестре поэт также говорит о «римской арене», причём зрителем этого представления поэт называет Россию). В третьей строфе возникает образ старости как Рима, а в четвёртой — раба, отправленного на сцену. В последних двух строках, по словам исследователя, возникает двусоставный символический образ «почва и судьба», означающий некую область бытия, в которой жизнь и искусство нераздельны. Этот многогранный образ вбирает в себя и природу, и историю, и культуру, и жизненный путь поэта — «его личную почву и судьбу»^[6].

Стихотворение написано четырёхстопным ямбом. Рифмовка перекрёстная, с чередованием женских и мужских окончаний (AbAb).

Поэт использует в стихотворении следующие тропы:

• метафоры: «строчки с кровью — убивают, / Нахлынут горлом и убьют!», «старость — это Рим», «Когда строку диктует чувство, / Оно на сцену шлёт раба»;
• олицетворения: строчки… убивают, робок первый интерес, строку диктует чувство, дышат почва и судьба;
• эпитеты: полной гибели всерьёз.