Соотношение логики и грамматики в трудах В. П. Сланского

С 1860—70-х годов в отечественной науке о языке развивалась грамматико-философская дискуссия о предложении и суждении, об отношении грамматики к логике^[2].

В статье «Две экскурсии в область русской грамматики» (1876) филолог и логик Сланский ставит своей целью доказать порочность того принципа, на котором основывалась русская грамматика в XIX веке: «Что грамматика наиболее близкая и сродная логике наука, что какое бы ни было осмысленное разъяснение грамматических понятий — без обоснования их на логических понятиях — вещь совершенно немыслимая, — что в своей основе, да и во всей системе — грамматика прямо таки логическая наука, — это, полагаем, не нуждается в доказательствах или разъяснениях»^[3]. Тем самым Сланский хотя и выступает против смешения логических и грамматических понятий, придерживается подходов логической грамматики^[4].

Сланский настаивает на необходимости «переворота» в самой системе понятий, которые излагаются в грамматике. Центральное понятие в современной грамматике — предложение. Предложение, по Сланскому, «есть та простейше-конкретная форма речи, которая, сама сохраняя ещё цельный характер последней, не разлагается уже ни на какие другие — удерживающие такой же характер части»^[5]. Согласно Сланскому, традиционное определение предложения как «мысли, выраженной словами» (Ф. И. Буслаев), является неверным. «Скажите — на милость, разве непременно всегда — когда только что-нибудь о чём-нибудь говорится, выражаются уже мысли какие-нибудь? Я говорю: у меня болит голова: что же, я высказал тут мысль?! Ко мне приходит мой знакомый и сообщает мне, что на дворе очень холодно: мой знакомый выразил мысль?! Вы обращаетесь к вашей прислуге и говорите ей: подай мне воды: вы сообщили вашей прислуге мысль?!… Ведь это разве только в шутку можно сказать, что в подобных случаях будут высказываться мысли»^[6]. «Мысль — это не все то, что только может быть выражаемо в словах, а только часть всего этого, — другую, не меньшую часть всего этого составляет область непосредственных впечатлений и наблюдений, — область фактов — в тесном смысле слова»^[7]. Как следствие, не любое сообщение можно назвать предложением, если понимать под предложением «мысль, выраженную словами». По Сланскому, в утверждении «Мы сидим» или «Мы есть хотим» нет суждения в собственном смысле этого слова (если только не придавать понятию «суждение» слишком широкого объёма, как это делается в формальной логике)^[8]. Сланский отказывался признавать формальную логику «основанием» языка и строил свою теоретическую концепцию с точки зрения «содержательной логики»^[9].

В труде «Грамматика — как она есть и как должна бы быть» Сланский выступает уже против смешения логики и грамматики, логических категорий с грамматическими: «Мысль действительная, логическая и мысль словесная, грамматическая — две существенно разные вещи. Грамматическая мысль может иметь, а может не иметь для себя соответствующей мысли логической»^[10]. По Сланскому, «смешение грамматических элементов с логическими и есть та основная фальшь, из которой вытекают, а стало быть и могут быть выясняемы все … неправильности и несообразности грамматик»^[11]. По мнению Сланского, в отличие от логических категорий языковым "присущ «элемент метафоризма», «зачастую носящий даже видимые следы чисто мифических воззрений и по существу чуждый и враждебный натуре и назначению логических процессов, задачею которых служит лишь возможно более верное и точное отражение в нашем сознании реальной действительности»^[12].

На тот момент смешение грамматики и логики особенно наглядно проявлялось в понимании предложения и его членов. Такое понимание идёт от грамматик «самых распространённых и quasi-научных, вроде, например, буслаевской», утверждает Сланский^[13].

Традиционной «логической» точке зрения на предложение и его члены Сланский противопоставляет другую — тоже логическую, или семантическую. Эту позитивную точку зрения на предложение и его состав Сланский излагает в статье «Коренная ошибка грамматик»^[14], но окончательно формулирует и завершает её изложение в монографии «Грамматика — как она есть и как должна бы быть»^[13].

Сланский пишет о необходимости отграничить грамматическую структуру предложения от логической структуры суждения, грамматическое «подлежащее» и «сказуемое» от логического. Для этого целесообразно, определив логическое содержание предложения, ответить на вопрос о том, «как же, каким образом словами предложения выражается передаваемая в нём мысль?» Сланский утверждает: «Грамматический же вопрос в применении к каждому случаю и состоит собственно в вопросе о способе, каким именно словесные звуковые и смысловые элементы служат к передаче тех или других логических актов»^[15]; «Грамматический вопрос не в том, что выражается предложением, в целом его составе, а в том, как именно выражаемое выражается»^[16]. Углубляя вопрос о разграничении «грамматических и логических сторон во всевозможных видах и элементах предложения», мы тем самым, по мнению Сланского, со временем «устраним из соответствующих грамматических понятий вносимые в них обычным рассмотрением дела противоречия и несообразности»^[17]. Однако самому учёному не удалось разрешить этой задачи: Сланский не оставил развёрнутой теории о структуре разных видов предложений русского языка; в его трудах отсутствует также позитивная теория, которая бы заместила отвергнутую им старую логико-грамматическую концепцию второстепенных членов предложения^[18].

Расхождение грамматики и логики Cланским демонстрируется анализом паремии «Гром не грянет — мужик не перекрестится». По мнению Сланского, здесь «одна выражена мысль и одно заключается предложение — одна мысль логическая и одно предложение логическое (=суеверие мужика происходит от его невежества)»^[19]. При этом с грамматической точки зрения эта пословица представляет сочетание двух предложений, это бессоюзное сложное предложение. Две грамматические мысли служат для выражения одной логической. Нужно отметить при этом, что «прямой, непосредственный опыт наш в отношении к речи имеет содержанием не грамматическое, а логическое выражение её; уразумение же грамматической смысловой стороны речи получается в результате уже отвлечённого, анализирующего мышления»^[20]. Поэтому Сланский предлагает «вместо теперешних огульных не предполагающих и не вносящих никакого различения грамматического и логического значений в словах разборов» ввести «разборы тройственного свойства, — потребовалось бы в каждом случае: 1) разъяснение логического смысла в предложении; 2) разъяснение грамматических (звуковых и смысловых) элементов слов и, наконец, 3) на основании того и другого разъяснения, разъяснение самых способов, какими именно логические элементы передаются грамматическими»^[21]. Для осуществления таких разборов необходимо поднять уровень логического образования. Ведь при изучении грамматики приходится «постоянно экзерсироваться [упражняться] именно в выделении в словах элементов словесных от логических»^[22].

Важно выдвинутое Сланским, хотя и в очень общей форме и без учёта таких синтаксических факторов, как порядок слов, интонационно-смысловое членение, характер отношений между синтагмами внутри предложения и т. п., разграничение грамматических и логических, смысловых отношений в структуре предложения. Эта проблема позднее — в трудах А. В. Добиаша, Ф. Ф. Фортунатова, Л. В. Щербы, А. И. Томсона и других исследователей русского синтаксиса конца XIX и первой половины XX века — с разных точек зрения подвергалась разнообразному обсуждению^[23].

Сланский приходит к мысли о смысловом различии предложений, в формально-грамматическом отношении тождественных или почти тождественных, при вариациях их интонационного и пунктуационного членения или при перестановке отдельных частей. В этих рассуждениях Сланского можно видеть зарождение идей, которые позднее приведут к различению грамматической схемы предложения и его актуального членения или к разграничению структурно-смысловых особенностей предложений на основе соотношения в них «данного» и «нового». Сходные мысли по поводу смыслового членения предложения ещё раньше высказывались А. В. Добиашем и Л. В. Щербой^[24].

Отстаиваемый Сланским тезис о тесном союзе грамматики с логикой уже тогда подвергался критике со стороны А. А. Потебни, которого Сланский называл автором единственного в то время в отечественном языкознании истинно-научного труда по синтаксису — «Из записок по русской грамматике»^[25]. Потебня считал предрассудками, унаследованными от прошлого, заявления, подобные следующему из труда Сланского «Грамматика — как она есть и как должна бы быть»: «если бы грамматика захотела стать настоящею наукою, наукою, как следует, изучающею свой специальный предмет и потому особою и самостоятельною по отношению к логике, тогда для неё неминуемо потребовалась бы постоянная и серьёзная помощь последней науки»^[26].

По мнению Н. К. Грунского, давшего беглый обзор книги Сланского «Грамматика — как она есть и как должна бы быть», автором осуществлена только критическая задача: «Ему удалось довольно ярко представить несостоятельность существующей грамматической системы, выяснить причины этой несостоятельности. Но это являлось задачей для выполнения более лёгкой, само выполнение не давало положительных результатов. При этом и ранее на ту же систему делались нападки, иногда даже нападки подкреплялись не менее обстоятельными доводами (если не более), чем у г. Сланского»^[27]. Грунский отмечает, что Сланский, защищая грамматику от логической зависимости, сам часто становился на логическую почву. Там, где «грамматическая мысль» Сланским противопоставляется «мысли логической» или отличается от неё, он приходит к результатам, не новым^[28].

По мнению академика В. Виноградова, общие рассуждения, представленные в работах Сланского, «не отличаются новизной, но в деталях у Сланского много самостоятельного, оригинального». Виноградов считает, что Грунский недооценил положительных результатов работы Сланского^[29]. По Виноградову, Сланский «ограничился постановкой и разъяснением общего вопроса о соотношении логических и грамматических элементов в предложении. Исходным пунктом грамматическою анализа предложения продолжало быть объяснение его логического содержания и логического построения». Путь, обозначаемый Сланским для создания новой синтаксической теории, «был далёк от все более укреплявшегося тогда принципа историзма в языкознании». При этом отдельные мысли Сланского «по вопросам, касающимся взаимоотношений формально-грамматических и логико-семантических элементов в составе речи, многим представлялись полными живого и глубокого интереса»^[30].