Тоска (рассказ)

Рассказ был создан в 1886 году. Первая публикация под псевдонимом А. Чехонте состоялась в том же году 16 января в «Петербургской газете» (№ 26) в отделе «Летучие заметки»^[1].

С небольшими правками рассказ вошёл в сборник «Пёстрые рассказы» (СПб., 1886) и после печатался во всех его переизданиях^[1].

В 1895 году он вошёл в антологию «Проблески». Изменив одну фразу, писатель включил рассказ в третий том своих сочинений, опубликованных Адольфом Марксом в 1899—1901 годах^[1].

При жизни автора рассказ был переведён на венгерский, французский, финский, болгарский, сербохорватский, немецкий, словацкий и чешский языки^[1].

Вечерние сумерки. Извозчик Иона Потапов и его лошадь стоят неподвижно, их засыпает снегом. Военный кричит: «На Выборгскую!» Извозчик везёт его, постоянно натыкаясь на другие экипажи, со всех сторон на него кричат. Он говорит военному, что у него сын умер на этой неделе, но тот не расположен слушать. Высадив пассажира, извозчик снова застывает неподвижно. Трое молодых людей хотят, чтобы он задёшево довёз их до Полицейского моста. Иона соглашается, не торгуясь, лишь бы были седоки. Пассажиры ругаются между собой, ругают Иону, но он рад, что присутствие людей немного рассеивает его одиночество. Дождавшись паузы в разговоре молодых людей, он говорит им о смерти сына, но один из них отвечает, что «все помрём» и даёт Ионе подзатыльник за медленную езду. А как только извозчик решил рассказать подробно, как умер сын, оказалось, что пассажиры уже приехали. Иона остаётся в одиночестве и тоска снова начинает распирать ему грудь.

Глаза Ионы тревожно и мученически бегают по толпам, снующим по обе стороны улицы: не найдётся ли из этих тысяч людей хоть один, который выслушал бы его? Но толпы бегут, не замечая ни его, ни тоски... Тоска громадная, не знающая границ. Лопни грудь Ионы и вылейся из неё тоска, так она бы, кажется, весь свет залила, но, тем не менее, её не видно^[2].

Иона пытается заговорить с дворником, но тот не слушает. Не в силах терпеть тоску, Иона едет на постоялый двор, где живут извозчики. Там все спят. и Иона жалеет, что так рано вернулся и не успел заработать даже на овёс. Молодой извозчик просыпается и тянется за водой. Иона пытается заговорить с ним, но тот засыпает снова. Тогда Иона выходит во двор и начинает говорить со своей лошадью. «Лошадёнка жуёт, слушает и дышит на руки своего хозяина... Иона увлекается и рассказывает ей всё...»^[2]

В газете «Санкт-Петербургские ведомости» критик Н. Ладожский писал о рассказе:

Любимейшею темою г. Чехова служит развязка какой-нибудь большой закулисной драмы, о которой во всех её деталях предоставляется судить самому читателю. Рассказ Чехова оставляет нас на последней сцене такой драмы или подчёркивает силу её заключительного аккорда^[3].

Критик Леонид Оболенский в журнале «Русское богатство» (1886 год, № 12, стр. 178) отмечал умение Чехова увидеть в обыденном источник творчества^[1]:

Что такое, что извозчик задумался и натыкается на экипажи и прохожих? Пьян, верно, или глуп непроходимо, подумаем мы с вами. Но едва на всё это взглянет Чехов, перед ним раскрываются тайны, его любящее сердце видит за всем этим целую жизнь, которую умеет так понять, так полюбить, что и мы начинаем её любить и понимать!

Лев Толстой считал «Тоску» одним из лучших рассказов Чехова^[1].

Рассказу предпослан эпиграф: «Кому повем печаль мою?..». Этими словами начинается духовный стих «Плач Иосифа и быль», созданный на основе истории из Ветхого Завета: «Кому повем печаль мою, / Кого призову к рыданию? / Токмо тебе, владыко мой, / Известна печаль моя»^[1][4].

Литературовед Андрей Степанов рассматривает текст рассказа с точки зрения проблемы коммуникации: герой не смог найти сочувствие у людей и изливает своё горе лошади. Обычно исследователи обращают внимание на чёрствость и разобщённость людей, оказавшихся в большом городе. Степанов вслед за литературоведом Владимиром Катаевым обращает внимание на коммуникативный парадокс: герой хочет выплакать свою тоску, но ему кажется, что это можно сделать только в определённых ритуальных формах (говорящий должен сказать такие-то слова и услышать такую-то реакцию от слушающего)^[5]:

Нужно поговорить с толком, с расстановкой... Надо рассказать, как заболел сын, как он мучился, что говорил перед смертью, как умер... Нужно описать похороны и поездку в больницу за одеждой покойника. В деревне осталась дочка Анисья... И про нее нужно поговорить... Да мало ли о чем он может теперь поговорить? Слушатель должен охать, вздыхать, причитывать...^[2]

Чехов использует безличные формы глаголов, которые подчёркивают, что герой думает не о своём желании, а об общепринятом представлении — о том, как «положено». Иона стремится выразить своё горе согласно традиции, но занятые своими делами собеседники его не поддерживают. В конце концов Иона всё же совершает этот ритуал, но в абсурдном контексте^[5]. Степанов объясняет источник силы рассказа тем, что в нём подвергается остранению само понятие ритуала. Герою важно не просто быть услышанным (так, днём он не воспринимал лошадь как собеседника, хотя она присутствовала при всех его разговорах с пассажирами). Ему нужен ритуал, чтобы метафорически перенести своё горе на другого, поделиться им и тем самым облегчить душу. Это происходит, когда слушатель ставит себя на место того, кто жалуется, мысленно отождествляется с ним. Поэтому герой, жалуясь лошади, создаёт воображаемую ситуацию^[5]:

Таперя, скажем, у тебя жеребёночек, и ты этому жеребёночку родная мать... И вдруг, скажем, этот самый жеребёночек приказал долго жить... Ведь жалко?^[2]

Исследователь указывает на контраст глубины человеческого горя и условности ритуальных способов его выражения и приходит к выводу, что основная идея рассказа — «беспомощность человека в выражении своих чувств»^[5].

Исследователь Иван Леонов трактует основную идею рассказа иначе: «разрушение человеческих связей, тотальная „неуслышанность“ и „непонятость“, метафизическое одиночество личности»^[6].

Исследователи Олимпиада Заулина и Андрей Обжогин выделяют трижды повторяющуюся с небольшими вариациями фразу героя: «А у меня, барин, того… сын на этой неделе помер», «А у меня на этой неделе… того… сын помер», «А у меня, брат, сын помер… Слыхал? На этой неделе в больнице… История!» — в качестве лейтмотива, который подчёркивает его боль и одиночество^[7].

Чехов редко выражает свою позицию в произведениях напрямую, поэтому он почти не использует лирических отступлений. Два авторских обращения к читателю писатель исключил при редактуре текста^[1]. Однако одно отступление, в котором звучит голос автора, в рассказе есть. Описывая лошадь Ионы, стоявшую неподвижно, словно в задумчивости, повествователь отмечает: «Кого оторвали от плуга, от привычных серых картин и бросили сюда, в этот омут, полный чудовищных огней, неугомонного треска и бегущих людей, тому нельзя не думать…»^[8].

• 1969 — «Тоска» (СССР) — короткометражный фильм режиссёра Александра Бланка^[9].
• 1970 — новелла «Тоска» из фильма Михаила Швейцера «Карусель» (СССР) по мотивам рассказов Чехова^[10].
• 2004 — «Тоска» / Gram (Германия) — короткометражный фильм режиссёра Дэниэла Лэнга по мотивам рассказа. Действие перенесено в современный Берлин^[11].
• 2009 — «Тоска» / Tuga (Сербия) — короткометражный фильм режиссёра Александра Джуровича^[12].