Скрипка Ротшильда

Рассказ датируется на основе наброска его сюжета в записной книжке, сделанного не позднее середины января 1894 года, и писем Чехова. Так, в письме Алексею Суворину от 18 декабря 1893 года писатель сообщает, что у него нет только что написанных произведений. Из сообщений в письмах Михаилу Меньшикову и Ивану Горбунову-Посадову исследователи делают вывод, что в середине января 1894 года Чехов завершил рассказ и отдал его в печать^[1].

Исследователи считают, что замысел произведения складывался постепенно, отдельные его элементы и мотивы появляются ещё в ранних рассказах: верба как свидетельница человеческих жизней (рассказ «Верба», 1883), смерть жены и осознание своей жизни как прожитой зря и словно во сне, чувство смутной вины перед женой (рассказ «Горе», 1885)^[1].

Впервые рассказ был опубликован в феврале 1894 года в газете «Русские ведомости» (№ 37, 6 февраля, с. 2). В том же году он вошёл в сборник «Повести и рассказы» (М., 1894). При подготовке сборника Чехов внёс некоторые правки (в частности, он изменил эпизод, в котором Яков, бранясь, прогоняет Ротшильда)^[1].

В 1900 году А. Г. Константиниди перевёл произведение на греческий язык. Также при жизни Чехова его перевели на английский, немецкий, чешский, сербскохорватский и словацкий языки^[1].

15 февраля 1895 года Александр Урусов, одним из первых прочитавший рассказ, писал Екатерине Бальмонт: «„Скрипка Ротшильда“ — превосходная вещь, чистый шедевр»^[2].

Критики обошли рассказ вниманием. Известен лишь краткий отзыв критика Сергея Андреевского в рецензии на сборник Чехова «Повести и рассказы» (1894), опубликованной в газете «Новое время»^[1]:

„Скрипка Ротшильда“, сквозь юмор и сарказм, звучит глубокою лирическою печалью. Вы проникаетесь неимоверною жалостью к суровому терпению убогих, безвестных людей и к долгим сумеркам их упорной, тяжёлой жизни^[3].

Гробовщик Яков Иванов по прозвищу Бронза жил в маленьком городке, который населяли почти одни старики. Умирали они редко, поэтому Яков жил бедно. У него с женой Марфой был маленький старый дом с одной комнатой.

Яков делал хорошие гробы, для мужиков и мещан — по своему росту (он был высок и крепок, поэтому ни разу не ошибся), для благородных и женщин по мерке, детские гробы делал неохотно. Кроме того, Яков подрабатывал игрой на скрипке на свадьбах в еврейском оркестре. В том же оркестре на флейте играл рыжий тощий жид по фамилии Ротшильд, который играл даже самые весёлые мелодии очень жалобно. Яков стал презирать жидов, особенно Ротшильда, постоянно придирался к нему и обижал. Поэтому Якова приглашали в оркестр нечасто, только по необходимости.

Яков всегда был не в духе, потому что постоянно думал об убытках, а упускать прибыль случалось как из-за многочисленных праздников, в которые не полагается работать, так и в других случаях, когда Яков предполагал возможность заработка, а его не было.

Однажды Марфа неожиданно сказала ему, что умирает, и лицо у неё было при этом радостное, как будто она была счастлива, что уходит навсегда из этой избы, от гробов и Якова. Он вдруг осознал, что за всю жизнь не был ласков с ней, ни разу не купил ей подарок, а только кричал и бранил и даже чай пить запретил, чтобы не было убытков. Теперь он понял, почему у неё было такое радостное лицо.

Утром Яков повёз свою старуху в больницу, но фельдшер сказал, что она старая (без году семьдесят), пожила, «пора и честь знать», прописал компресс на голову и порошки. Яков пытался уговорить его поставить ей банки или пиявки, но тот ответил, что ему некогда, и выгнал их.

Дома Яков снял с живой жены мерку и сделал ей гроб заранее, потому что потом будут церковные праздники, когда работать нельзя. Марфа весь день лежала с закрытыми глазами, а вечером начала вспоминать, как у них родилась девочка с белокурыми волосами, как они пели песни под вербой, а потом девочка умерла. Но Яков ничего этого не помнил. Приходил батюшка, соборовал Марфу, а к утру она умерла. Читал псалтырь Яков сам, чтобы не платить дьячку, а похороны обошлись ему бесплатно. Яков был всем этим доволен и, прощаясь с Марфой, подумал, что хорошо сделал гроб.

Возвращаясь с кладбища, Яков почувствовал недомогание и затосковал. Он стал жалеть, что не заботился о Марфе. Навстречу ему шёл Ротшильд, он сказал, что Моисей Ильич (руководитель оркестра) велел ему прийти. Но Якову было не до того, он зло отмахнулся от Ротшильда и прогнал его. Ротшильд испугался и убежал, и Яков слышал, как мальчишки дразнили его и собаки гнались за ним с лаем, а потом услышал его крик и понял, что его укусила собака. Яков дошёл до реки и, увидев вербу, вспомнил вдруг девочку-младенца с белокурыми волосами и узнал вербу, о которой говорила Марфа. Он вспоминал прошлое и думал, как много можно было бы сделать и как много заработать, а он ничего этого не сделал, и жизнь прошла впустую. Он думал:

И почему человек не может жить так, чтобы не было этих потерь и убытков? <…> Зачем люди делают всегда именно не то, что нужно? Зачем Яков всю свою жизнь бранился, рычал, бросался с кулаками, обижал свою жену и, спрашивается, для какой надобности давеча напугал и оскорбил жида? <…> Если бы не было ненависти и злобы, люди имели бы друг от друга громадную пользу^[4].

Утром Яков проснулся больным и поехал в больницу. Там тот же фельдшер прописал ему компресс и порошки, и Яков понял, что дела его плохи. По дороге домой он размышлял, что от жизни человеку одни убытки, а от смерти польза, потому что не надо ни есть, ни пить, и лежать в могиле можно очень долго. Ему было горько, что всё так устроено. Дома ему стало жалко скрипку, которая останется сиротой. Он взял её и, думая о пропащей жизни, заиграл так жалобно, что слёзы потекли у него по щекам. В калитке показался Ротшильд. Боясь, что Яков его побьёт, он робко подошёл и сказал, что его зовут играть на свадьбе, без него никак. Яков ответил, что заболел, и снова заиграл, и слёзы брызнули из его глаз. Слушая его, Ротшильд тоже заплакал и восхищённо сказал: «Ваххх!..».

Вечером батюшка исповедовал его и спросил о грехах. Яков «вспомнил несчастное лицо Марфы и отчаянный крик жида, которого укусила собака» и сказал: «Скрипку отдайте Ротшильду». Потом все удивлялись, откуда у Ротшильда такая хорошая скрипка. Он забросил флейту и играл теперь только на ней. Когда он играет то, что Яков играл перед смертью, все слушатели плачут и заставляют его играть эту мелодию много раз^[4].

• Яков Матвеич Иванов (Бронза) — гробовщик, 70 лет;
• Марфа Иванова — жена Якова, 69 лет;
• Максим Николаич — фельдшер;
• Родшильд — худой рыжий музыкант (флейтист) из еврейского оркестра;
• Моисей Ильич Шахкес — лудильщик, руководитель оркестра.

Исследователь Светлана Петрова считает, что образ Якова в рассказе связан со скрипкой, которая выражает его мысли. Звук скрипки утешает его, когда мысли об убытках чересчур настойчиво лезут в голову, а перед смертью он становится выражением его души, горюющей о напрасно прожитой жизни («И чем крепче он думал, тем печальнее пела скрипка»). Завещание скрипки Ротшильду, по мнению Петровой, указывает на открывшееся душевное родство этих двух героев, проявившееся в одинаковом восприятии музыки^[5]. На связь этих персонажей указывают также их имена. Чехов упоминает о богаче Ротшильде, фамилию которого носил герой-флейтист. В реальной семье банкиров Ротшильдов был младший брат Якоб. Чехов даёт имя Яков не Ротшильду, а Бронзе (подчёркивая этим их родство)^[6]. С другой стороны на духовное родство героев через их связь с реальным бароном Альфонсом Ротшильдом указывает исследователь Александр Кубасов. Алексей Суворин в статье «Маленькое письмо» охарактеризовал Ротшильда, давшего интервью газете «Фигаро», как ханжу и мастера своего дела. Именно этими чертами Чехов наделяет Якова Иванова^[7].

Профессор Николай Фортунатов выделяет в композиции рассказа три части: в каждой из них есть эпизод взаимодействия Якова и Ротшильда. Постоянное соотнесение образов этих персонажей — «свидетельство глубоко продуманного архитектонического плана этой новеллы, смысл которой не поддается прямолинейным истолкованиям сюжета». Как в музыкальном произведении, в рассказе Чехова детали повествования представляют собой «образы чувств», выражающие авторские переживания. По мнению Фортунатова, в рассказе утверждается мысль «о высшем торжестве искусства, способном объединять души людей в одном чувстве, в одном переживании»^[8][6].

Нина Семёнова в качестве особой повествовательной техники в рассказе выделяет итератив (регулярно совершаемое, повторяющееся действие): «в городке на свадьбах играл обыкновенно жидовский оркестр», «старики <…> умирали так редко, что даже досадно», «Яков делал гробы хорошие, прочные» и пр.^[9]

Исследователи отмечают, что речь безличного повествователя отражает в том числе точку зрения героя (или даже двух героев): «Городок был маленький, хуже деревни, и жили в нем почти одни только старики, которые умирали так редко, что даже досадно»^[10][7][11]. Элина Свенцицкая отмечает также, что прямая речь Якова существенно отличается от внутреннего монолога Якова, переданного повествователем. Если прямая речь Якова косноязычна («Оно, конечно, справедливо изволили заметить… и чувствительно вас благодарим за вашу приятность, но позвольте вам выразиться, всякому насекомому жить хочется»), то его мысли, изложенные повествователем, выражены правильным литературным языком («И почему человек не может жить так, чтобы не было этих потерь и убытков? Спрашивается, зачем срубили березняк и сосновый бор? Зачем даром гуляет выгон? Зачем люди всегда делают именно не то, что нужно?»)^[10].

В рассказе параллельно разворачиваются, переплетаясь, три мотива: игры на скрипке, убытков и жалости. Причем если в начале повествования они существуют в плоскости обыденной жизни, то дальше всё больше смещаются в метафизическую плоскость. Вот как меняется мотив игры на скрипке: «Кроме мастерства, небольшой доход приносила ему игра на скрипке <…> Когда Бронза сидел в оркестре, то у него прежде всего потело и багровело лицо; было жарко, пахло чесноком до духоты, скрипка взвизгивала…», «…скрипка в темноте издавала звук, и ему становилось легче». «И чем крепче он думал, тем печальнее пела скрипка». В начале рассказа говорится о материальных убытках, а потом герой думает уже об убыточности человеческой жизни. В начале рассказа говорится о жалобном звучании флейты Ротшильда, а потом звучит жалоба Якова об уходящей жизни. Звучание этих взаимосвязанных мотивов нарастает: чем больше становится убытков, тем более они нематериальны, тем более жалкой кажется уходящая жизнь и тем более пронзительно и драматично звучит скрипка. Когда Яков приближается к смерти, из него рождается искусство (в момент, когда он играет перед Ротшильдом). Потом Яков умирает, а искусство (созданная им мелодия и скрипка, звучащая в руках Ротшильда) продолжает жить и становится частью обыденности: «И эта новая песня так понравилась в городе, что Ротшильда приглашают к себе наперерыв купцы и чиновники и заставляют играть ее по десяти раз»^[10].

• 1939—1944 — опера «Скрипка Ротшильда» Вениамина Флейшмана — Дмитрия Шостаковича (либретто Флейшмана и Александра Прейса)^[12].
• 1995 — бард-опера «Бронза, Марфа и Чеснок» по мотивам рассказа «Скрипка Ротшильда» Сергея Никитина (либретто Дмитрия Сухарева)^[13].

• 1996 — фильм «Le violon de Rothschild» («Скрипка Ротшильда») аргентинского режиссёра Эдгардо Козаринского (Франция, Финляндия, Швейцария и Венгрия). Опера Флейшмана — Шостаковича в исполнении Роттердамского филармонического оркестра вписана в его композицию^[12].

• 2004 — спектакль Камы Гинкаса «Скрипка Ротшильда»^[14].
• 2021 — спектакль Владимира Кузнецова «Скрипка Ротшильда»^[15][16].