Лирический герой ранних произведений поэта В. В. Маяковского. Поэт и революция

Лирическим героем называют образ человека, от лица которого написано стихотворение: он похож на автора, но не равен ему — это художественное «я», созданное поэтом. У Маяковского это «я» стоит к автору вплотную: герой трагедии 1913 года носит имя Владимир Маяковский, и его роль играет сам поэт. Главная тема ранних стихов — одиночество непонятого художника, которое выражается в двух контрастных мотивах: страдании (боль, жалоба, отчаяние) и агрессии (злоба, вызов, месть). Герой при этом меняется: от жалоб на бездушный мир он приходит к чувству общности с обездоленными, а затем — к революции^[1][2][3].

Сама революция входит в эту поэзию поздно. Ю. А. Карабчиевский и А. Ю. Горбачёв подчёркивали, что в произведениях 1912—1917 годов нет марксизма и социальных вопросов, а слово «революция» до 1917 года встречается лишь однажды — в «Облаке в штанах». С другой стороны, Маяковский в автобиографии «Я сам» писал, что уже в начале 1914 года решил поставить «вопрос о теме. О революционной». Поэтому путь героя к революции описывают не как внезапный поворот, а как постепенное расширение бунта: от протеста против обывателя — к обличению войны и капитала, а после Февральской революции 1917 года — к прямому участию в событиях^[1][4]. Стих, рифма и язык, в которых воплотился этот бунт, рассмотрены в отдельной статье «Новаторство поэтики Маяковского».

В первых стихотворениях 1912 года — «Утро», «Ночь», «Порт» — лирический герой почти не заявляет о себе: учившийся на художника автор говорит языком цвета и света и выступает, по выражению А. Ю. Горбачёва, «скорее живописцем, пишущим стихи, нежели поэтом». Отчётливое «я» впервые появляется в стихотворении «А вы могли бы?» (1913): здесь художник противопоставлен обывательскому миру и не описывает его, а пересоздаёт волевым усилием — «я сразу смазал карту будня». В финале герой задаёт читателю заведомо невыполнимую задачу — сыграть ноктюрн «на флейте водосточных труб», то есть стать таким же творцом. За вызовом исследователь видит и страх художника остаться неуслышанным; сочетание вызова и безысходности он называет «фирменным» для раннего Маяковского^[1][5].

Одиночество открыто выходит на первый план в цикле из четырёх стихотворений с исповедальным названием «Я» (1913): герой идёт «один рыдать», а вместо близких при нём — луна и песня. Завершается цикл строкой, в которой отчаяние соединено с чувством превосходства: «Я одинок, как последний глаз / у идущего к слепым человека!» Открывающую последнее стихотворение фразу «Я люблю смотреть, как умирают дети» К. Д. Муратова относила к футуристическим «бравадам» (футуризм — течение 1910-х годов, звавшее разрушить старое искусство ради искусства будущего) — нарочито шокирующим заявлениям, которые выпадают из гуманистического творчества поэта: сам Маяковский позже спрашивал слушателей, «неужели вы думаете, что это правда?»^[6][1].

По А. Ю. Горбачёву, герой Маяковского, «словно дикарь, попавший в чужое племя», не понимает, почему другие не видят и не слышат так же остро, как он, и отвечает на непонимание яростью — готовностью мстить миру. Амплитуда его чувств колеблется между жалобой («Ничего не понимают», 1913), агрессией («Нате!», 1913), мольбой («Послушайте!», 1914) и снова агрессией («Вам!», 1915). К. Д. Муратова видела за обеими линиями один образ — израненной, «искалеченной» души, который проходит через всю раннюю поэзию и опровергает тезис итальянских футуристов о том, что чувства человека больше не интересны искусству^[1][7].

С. А. Зинин и В. А. Чалмаев описывают эту коллизию как противостояние толпы и лирического «я». Толпе — «желудку в панаме» — герой поёт издевательский «Гимн обеду» (1915), в «Нате!» называет её «стоглавой вошью» и, «грубый гунн», «радостно плюёт» ей в лицо. Это, по их определению, «варварский протест против варварства»: за грубостью стоит мучительное противостояние пошлости и гибели человеческого в человеке. Средой героя при этом выступает враждебный город-гипербола (гипербола — художественное преувеличение) — «адище города» с улицей, которая «провалилась, как нос сифилитика»; бунт направлен против мещанства и сытости, но, как отмечала Муратова, ещё не против общественного строя^[8][9].

Предельной остроты тема достигает в 1916 году. Герой «Надоело» рвётся к людям и срывается в крик: «Нет людей. / Понимаете / крик тысячедневных мук? / Душа не хочет немая идти, / а сказать кому?» В «Дешёвой распродаже» он готов отдать «самое моё бессмертие» за «одно только слово, ласковое, человечье» — и не получает даже этого^[1][2].

Особое место в облике героя занимает богоборчество — бунт против Бога. С. А. Зинин и В. А. Чалмаев называют его «бунтом отчаяния» и обращают внимание на двойственность: герой не только воюет с Богом, но и претендует на его место «в божнице века», зовёт себя «тринадцатым апостолом» (апостолы — двенадцать ближайших учеников Христа) и как бы повторяет вехи пути Христа^[10].

К. Д. Муратова отмечала, что вместо высокой романтической «тяжбы» с Богом герой ведёт с ним сниженные, сатирические «распри»: в стихотворении «Себе, любимому, посвящает эти строки автор» (1916) Бог — «такой большой и такой ненужный», препятствие, которое можно низвергнуть, чтобы занять его место. Смягчённый вариант темы — «Послушайте!» (1914): здесь «кто-то» врывается к Богу и вымаливает у него звезду, потому что «это кому-нибудь нужно»^[7][1][11].

К середине 1910-х годов поэзия Маяковского приобретает гражданскую окраску: в статье «Капля дёгтя» (1915) он прощается с футуризмом, а работа в журнале «Новый Сатирикон» приобщает его к профессиональной сатире. По А. Ю. Горбачёву, в сатирических «гимнах» 1915 года поэт впервые отходит от темы одиночества: гражданская тема даёт ему шанс выйти за пределы собственного «я» и найти общий язык с читателем^[18][1].

Февральскую революцию 1917 года поэт встретил как начало новой эры. В поэтохронике «Революция» (апрель 1917; поэтохроника — стихотворная летопись событий) он обещает: «до последней пуговицы в одежде / жизнь переделаем снова» — и впервые говорит от имени революционных масс. За весь 1917 год тема одиночества ни разу не появляется в его стихах, а агрессия меняет адресата: её объектом становятся враги революции — кадеты («Сказка о красной шапочке») и продолжающее войну Временное правительство («К ответу!»)^[1][19].

Октябрьскую революцию он принял сразу: «Моя революция. Пошёл в Смольный. Работал. Всё, что приходилось». По мысли А. Ю. Горбачёва, дело не только в политике: революция создавала иллюзию растворения в массе и тем самым избавляла героя от одиночества — она оказалась для его мятежной души лекарством более действенным, чем футуризм или война. В первые советские годы поэт, «влюблённый в замысел Революции», писал «Наш марш», «Левый марш», «Приказ по армии искусств» — он верил в то, о чём писал^[19][1][20].

⚠️Подсказка для ЕГЭ/ОГЭ

Тема: лирический герой (образ «я», от лица которого написаны стихи) в стихах и поэмах В. В. Маяковского 1912—1917 годов и его путь к революции. Герой почти совпадает с автором: в трагедии «Владимир Маяковский» (1913) он носит имя поэта.

Одиночество — главная тема. Два мотива: страдание (боль, жалоба) и агрессия (злоба, месть). Герой-творец противопоставлен обывателю в «А вы могли бы?» (1913); толпа — «желудок в панаме», «стоглавая вошь» («Нате!», 1913).

Город — среда героя: город-гипербола (преувеличение), «адище города». Бунт против мещанства и сытости, но ещё не против строя.

Богоборчество: бунт против Бога — «бунт отчаяния»; герой сам претендует на его место, зовёт себя «тринадцатым апостолом».

Эволюция в поэмах: в трагедии герой впервые вбирает чужие страдания. «Облако в штанах» (1914—1915) — «четыре крика»: «долой вашу любовь, искусство, строй, религию»; личная драма перерастает в трагедию обездоленных, «я» переходит в «мы»; пророчество «в терновом венце революций грядёт шестнадцатый год». «Война и мир» (1915—1916) — обличение войны, утопия братства. «Человек» (1916—1917) — на месте Христа герой с фамилией автора.

Поэт и революция: до 1917 года слово «революция» у поэта встречается один раз. Февраль 1917 — «Революция. Поэтохроника»: «до последней пуговицы в одежде жизнь переделаем снова»; герой говорит от имени масс, тема одиночества исчезает. Октябрь: «Моя революция. Пошёл в Смольный».

Вывод: революция стала для героя выходом из одиночества — иллюзией растворения в массе.

Систематизация: «1912: краски вместо «я» → 1913: герой-творец против толпы → одиночество = страдание + агрессия → город-гипербола, богоборчество → трагедия: чужие слёзы → «Облако»: «я» → «мы», пророчество о революции → «Война и мир», «Человек» → Февраль 1917: голос масс → Октябрь: «Моя революция»».