Тема поэта и поэзии в лирике Б. Л. Пастернака

Во многих произведениях Б. Л. Пастернак исследует сущность поэзии: её истоки, связь с вечностью. В его автобиографической повести «Охранная грамота» (1930) есть такие слова^[1]:

Самое ясное, запоминающееся и важное в искусстве есть его возникновение…^[2]

Поэт сравнивает творческий процесс с философским познанием и религиозным просветлением^[3]. Для Б. Л. Пастернака творчество — стихийный и спонтанный акт, требующий от автора открытости души и чувствительности («Февраль. Достать чернил и плакать…»). Он приравнивает творческую силу искусства к силе природы, видя в обеих созидательное начало^[4].

Литературовед В. Н. Альфонсов отмечал, что Б. Л. Пастернак объявил творцом искусства саму жизнь, а поэта считал лишь её орудием, выразителем^[5]. Сам поэт высказывал подобные мысли в «Охранной грамоте»:

Искусство реалистично, как деятельность, и символично, как факт. Оно реалистично тем, что не само выдумало метафору, а нашло её в природе и свято воспроизвело^[2].

Задача поэта, по Пастернаку, — увидеть жизнь в её деталях, подробностях и собрать их в единое целое^[1].

В книге «Сестра моя — жизнь» (1922) в стихах «Определение поэзии» и «Определение творчества» поэт обыгрывает форму философского определения, на самом деле создавая определения поэтические.

Поэзия, по Пастернаку, отражает всё многообразие жизни и её основополагающие ценности^[6], единство и бесконечность всего сущего. С помощью поэтического образа, по мнению Б. Л. Пастернака, можно соединить разные миры: «И звезду донести до садка / На трепещущих мокрых ладонях…»^[7].

Кажется, что поэт наделяет поэзию рядом случайных метафорических примет, представляя её как неистовый разгул жизненных сил, однако разрозненные явления складываются в цельный пейзаж^[8]:

Это — круто налившийся свист,

Это — щёлканье сдавленных льдинок.

Это — ночь, леденящая лист,

Это — двух соловьёв поединок.

Поэт, словно творец мира, создаёт вещи, указывая на них словом «это» и давая словесное определение. Он воплощает в стихотворении идею создания мира словом. Созданное таким образом и является поэзией^[8]. Поэзия, по Пастернаку, есть и в природе (лист, горох), и в музыке (с пультов и с флейт — Figaro). В земных вещах она улавливает отражение небесных сфер, она способна поймать мимолётное^[3]. Только слово делает глухую и душную Вселенную живой и звучащей («Этим звёздам к лицу б хохотать, / Ан вселенная — место глухое»).

По словам Е. Ю. Сокруты, «рождение стихотворения это ещё и рождение смысла, в самом прямом значении — приращение бытия, то, что делает жизнь — живой»^[8].

Задача поэта — смотреть и слушать, вбирать в себя кипящую вокруг него жизнь и переносить на бумагу^[9]:

Поэзия! Греческой губкой в присосках

Будь ты, и меж зелени клейкой

Тебя б положил я на мокрую доску

Зелёной садовой скамейки.

Расти себе пышные брыжжи и фижмы,

Вбирай облака и овраги,

А ночью, поэзия, я тебя выжму

Во здравие жадной бумаги. («Весна», 1914)

О том же творении поэзии самой жизнью говорится в стихотворении «Поэзия» (1922), в котором автор опровергает отношение к лирике как к «песне», «припеву» (чему-то приятному на слух), ставя между поэзией и жизнью знак равенства. При этом жизнь представлена как нанизывание будничных, обыденных реалий (лето с местом в третьем классе, пригород, душная, как май, Ямская и пр.). Финальный призыв, обращённый к поэзии-жизни: «Тетрадь подставлена — струись!» — трактуется как идея открытости, доверия к жизни^[1].

В 1930-е годы в лирике Б. Л. Пастернака возникает мотив жертвенного пути поэта^[1]. Так, в стихотворении «О, знал бы я, что так бывает…» (1932) тема судьбы поэта рассматривается через призму театральных образов (актёр, сцена, дебют). Произведение часто сопоставляют с близким по смыслу стихотворением «Гамлет», написанном в 1946 году. Поэт изображается как актёр на сцене перед зрительным залом. Так же, как в «Гамлете», герой-поэт здесь обречён на гибель и осознаёт, что поэтическое призвание требует от него не игры, а «полной гибели всерьёз»^[10]:

О, знал бы я, что так бывает,

Когда пускался на дебют,

Что строчки с кровью — убивают,

Нахлынут горлом и убьют!

По мнению С. Б. Калашникова, здесь речь идёт о противостоянии поэта и власти и готовности поэта заплатить жизнью за поэтический дар^[11].

В поздней лирике поэт формулирует своё творческое кредо. Так же, как ранним стихам, поздним свойственны фрагментарность, нанизывание случайно выхваченных моментов жизни. Однако в них всё предстаёт, словно увиденное «с расстояния трансцендентального полёта»^[12]. Например, в стихотворении «Во всём мне хочется дойти…» лирический герой говорит о своём стремлении во всём «дойти до самой сути», а творчество становится для него способом постижения себя и мира. Суть творчества он понимает так: жизнь во всей яркости и многообразии воплощается в словах, которые тоже становятся живыми:

В стихи б я внёс дыханье роз,

Дыханье мяты,

Луга, осоку, сенокос,

Грозы раскаты.

Поэзия, подобно музыке, передаёт эмоции непосредственно, является выражением страсти, поэтому Б. Л. Пастернак сравнивает стихи с музыкой Шопена^[13]. В стихотворении утверждается абсолютная ценность жизни, а также ценность творчества как жизненного порыва^[14]

В стихотворении «Быть знаменитым некрасиво…» (1956) поэт рассуждает о назначении творчества: «Цель творчества — самоотдача, / А не шумиха, не успех». Не привлекая внимания к собственной персоне, не стремясь к славе, человек способен открыть своё сердце безграничному пространству и беспредельному будущему. Метафора «услышать будущего зов», по словам В. И. Заботкиной и М. Н. Конновой, воплощает важное для поэта представление о творчестве как проявлении вечности во временном мире^[15].

В стихотворении «Ночь» (1956) поэт говорит об ответственности художника и призывает его уподобиться лётчику не только в широте и высоте взгляда, но и в трудолюбии и ясности ума, которые не позволят ему погрузиться в дремоту (синоним духовной лени): «Не спи, не спи, работай, / Не прерывай труда, / Не спи, борись с дремотой, / Как лётчик, как звезда»^[16]. Этот призыв связан с великой задачей художника — преодолеть смерть и время^[6]:

Не спи, не спи, художник,

Не предавайся сну.

Ты — вечности заложник

У времени в плену.

Л. В. Оборин интерпретирует последние строки как сопоставление образа художника с Иисусом Христом: Бог (вечность) отдаёт Христа в плен времени. Такое же сопоставление явно присутствует в стихотворении «Гамлет»^[17].

Если в ранний период творчества Б. Л. Пастернак использует сложные витиеватые метафоры, требующие интерпретации, часто затемняющие смысл, то в поздний период он обращается к простым и ясным формам, однако содержательно произведения, наоборот, усложняются.