Тема человека и природы в лирике Б. Л. Пастернака

Уже в первом сборнике стихов Б. Л. Пастернака «Близнец в тучах» (1914) роль пейзажных образов иная, чем в поэзии символизма. Природа представляется поэту источником творчества, его созидательной основой, она наделяется собственным голосом и становится полноправным, наряду с лирическим героем, участником лирического сюжета. Явления природы наделяются чувствами, которые переживает лирическое «я» («Солнце грустно сегодня», «лёгких и мороси смех / Сберегает напутствия взрыды»), таким образом граница между человеческим и природным миром становится зыбкой, растворяется.

Такие образы, как «лес», «хор» или «город», выступают в стихах не как пассивные декорации. Они действуют как полноценные собеседники. Поэт обращается к ним, и через этот диалог с природой и пространством его лирический герой полностью раскрывается.

В раннем сборнике «Близнец в тучах» уже отчётливо виден особый творческий метод Пастернака, который он будет развивать всю жизнь. Через описание природы он создаёт особую художественную реальность, которая изначально предназначена для внимательного, чуткого читателя — того, кто способен уловить в ней глубокий, почти пророческий смысл^[4].

В книге «Се­ст­ра моя — жизнь» (1922) на первый план выходит идея при­ятия жиз­ни, чувство слия­ния с при­ро­дой^[5]. Мир в книге предстаёт глазами влюблённого героя, в уме которого явления внешнего и внутреннего мира сливаются воедино. Например, описание грозы подобно вспышке страсти^[1]:

Гроза, как жрец, сожгла сирень

И дымом жертвенным застлала

Глаза и тучи. <…> («Наша гроза»)

Условность пейзажа порой прорывается в прямой параллели между природным образом и лирическим героем^[1]. Например, в первой части стихотворения «Плачущий сад» возникает очеловеченный образ сада после дождя:

Ужасный! — Капнет и вслушается,

Всё он ли один на свете

Мнёт ветку в окне, как кружевце,

Или есть свидетель.

Во второй части почти теми же словами герой говорит о себе: «К губам поднесу и прислушаюсь, / Всё я ли один на свете, — / Готовый навзрыд при случае, — / Или есть свидетель».

Первоосновой человеческого бытия Б. Л. Пастернак считает любовь. В природе ей соответствует взаимосвязь всех явлений, которая в человеческом восприятии неотделима от любви^[6]:

И сады, и пруды, и ограды,

И кипящее белыми воплями

Мирозданье — лишь страсти разряды,

Человеческим сердцем накопленной. («Давай ронять слова…»)

Фразу «Сестра моя — жизнь» критик И. И. Ростовцева трактует как тождественную по смыслу словам «сестра моя — природа», объясняя это тем, что «с природой, как и с жизнью, у него (у Пастернака) родственные, кровные отношения»^[7].

В поздней лирике Б. Л. Пастернака границы лирики расширяются: лирический герой говорит не о себе и не о природе, а о такой взаимосвязи человека с природой, благодаря которой мир обретает цельность. Так, в стихотворении «На Страстной» (1946) земля изображается не как первооснова (мать-земля), а, скорее, как младенец: «Ещё земля голым-гола, / И ей ночами не в чем / Раскачивать колокола / И вторить с воли певчим», она беззащитна и открыта превосходящей её силе Воскресения. Образ земли исследователь Е. А. Евдокимова характеризует так: «Это богатырь, это и младенец, отдающийся великому моменту вселенной». Здесь природа действует с человеком наравне, и она не равнодушная, как у А. С. Пушкина («Брожу ли я вдоль улиц шумных…»), и не враждебная к человеку, как в тютчевском четверостишии «Природа — Сфинкс…», она сонная, но при этом восприимчивая к таким великим событиям, как распятие Христа и Воскресение, и даже к празднованию этих событий спустя тысячелетия. В ночь Пасхи Бог как будто снова является не земле, и снова происходит чудо. Откликаясь на это чудо, природа просыпается: «Деревья смотрят нагишом / В церковные решётки», «сады выходят из оград», сторонятся берёзы, давая дорогу крестному ходу, и «март разбрасывает снег». Лирический герой здесь не говорит о себе, и в целом человеческий мир представлен обобщёнными образами («крестный ход», «заплаканные лица», «свечек ряд»), тем самым поэт подчёркивает вселенский характер христианского праздника. Человек и природа здесь едины в ожидании чуда, и их единение особенно проявлено в последней строфе^[8]:

Но в полночь смолкнут тварь и плоть,

Заслышав слух весенний,

Что только-только распогодь,

Смерть можно будет побороть

Усильем Воскресенья.

В словах «тварь и плоть» — единство всего Божьего мира, застывшего в ожидании того, что вот-вот должно свершиться. При этом слово «распогодь», обычно относящееся к природному миру, здесь понимается как прояснение и очищение жизни, человеческой души (мира в целом: природного и человеческого)^[8].

В стихотворении «Март» (1946) уже нет христианских образов, но природа и человек предстают в нерасторжимом единстве переживания весеннего пробуждения и ликования. Е. А. Евдокимова так описывает взаимодействие природного и человеческого в этом стихотворении:

Напитавшись бесконечностью, засверкало всё: весна, не побрезговав стать «дюжей скотницей», включается в благое движение мира, ну а скотница, восприняв лёгкость весны, становится веселее и обаятельнее. Заметим, человек и природа взаимно освящаются, но не растворяются друг в друге, не отказываются быть тем, чем замыслены^[8].

В художественном мире Б. Л. Пастернака человек и природа взаимодействуют иначе, чем у других поэтов. У него нет пантеистического обожествления природы, её возвышения над человеком, также она не становится лишь художественным способом поэта донести до читателя свои переживания. Исследователь сравнивает стихи Пастернака с архаичными текстами, в которых явления природы имеют свой голос и общаются с человеком^[9], однако у него природа не становится условной, остаётся природой с присущими ей качествами. Таким образом, оппозиция «природа — человек» в лирике Пастернака снимается: и природа, и человек рассматриваются как части мира, созданного и Богом и освещённого его любовью^[8].