Расстрел царской семьи

В результате Февральской революции Николай II отрёкся от престола и вместе с семьёй был помещён под домашний арест в Царском Селе, а в августе 1917 года по решению Временного правительства выслан в Тобольск^[3].

После прихода большевиков к власти в начале 1918 года в советском руководстве обсуждалась возможность открытого судебного процесса над Николаем II, однако этот замысел реализован не был, и вопрос о форме расправы над бывшим императором был фактически перенесён на региональный уровень^[4].

Весной 1918 года бывший император с семьёй был под охраной перевезён из Тобольска в Екатеринбург, где к тому времени уже находились другие представители дома Романовых; здесь, в условиях наступления чехословацкого корпуса и Сибирской армии, в июле 1918 года была осуществлена расправа над царской семьёй.

В качестве одной из причин расстрела местные власти называли раскрытие заговора с целью освобождения Николая II, однако опубликованные архивные материалы показывают, что этот «заговор» носил характер провокации, использованной как формальное обоснование внесудебной расправы^[5][6].

Весной 1918 года, после решения ВЦИК о переводе царской семьи, её отправили из Тобольска в «красную столицу Урала» — Екатеринбург, причём часть руководства большевиков рассматривала ужесточение режима как подготовку к возможной ликвидации Николая II и его семьи.

Присланный из Москвы комиссар Василий Яковлев (Мячин) возглавил секретную миссию по вывозу царской семьи, действуя по поручению центральной власти.

26 апреля 1918 года Романовы под охраной покинули Тобольск, через Тюмень прибыли в Екатеринбург, где комиссар Яковлев передал Николая II, Александру Фёдоровну и великую княжну Марию руководству Уралсовета; остальные дети были довезены позднее, 23 мая 1918 года.

По прибытии в Екатеринбург часть сопровождавших была арестована органами ЧК: среди них князь И. Л. Татищев, камердинер А. А. Волков, княгиня А. В. Гендрикова и лектриса Е. А. Шнейдер; впоследствии Татищев и князь В. А. Долгоруков были расстреляны, а Гендрикова и Шнейдер казнены в Перми как «заложницы», в то время как Волкову удалось бежать с места казни.

Семью Романовых разместили в «доме особого назначения» — реквизированном особняке отставного военного инженера Н. Н. Ипатьева в Екатеринбурге; вместе с ними здесь жили доктор Е. С. Боткин, камер-лакей А. Е. Трупп, горничная А. С. Демидова, повар И. М. Харитонов и поварёнок Леонид Седнёв^[7].

Царская семья провела в доме Ипатьева 78 дней; комендантом «дома особого назначения» был назначен А. Д. Авдеев, впоследствии обвинённый в пьянстве и хищениях и заменённый Я. М. Юровским^[8].

Условия содержания в доме Ипатьева были значительно строже, чем в Тобольске: дом был обнесён высоким двойным забором и густой сетью постов, режим усиливался по мере обострения обстановки на фронте, а в воспоминаниях и следственных материалах упоминаются грубое обращение части караула и случаи воровства имущества и посылок, направлявшихся семье Романовых.

После занятия Екатеринбурга белыми судебный следователь по особо важным делам Н. А. Соколов по поручению правительства адмирала А. В. Колчака начал расследование убийства царской семьи: многократно осматривал дом Ипатьева, допрашивал свидетелей и бывших охранников, собирал вещественные доказательства и восстановил картину последних месяцев жизни Романовых в доме.

17 июня арестованным было сообщено, что монахиням Ново-Тихвинского монастыря разрешено доставлять к их столу яйца, молоко и сливки. По версии Р. Пайпса, 19 или 20 июня царская семья обнаружила в пробке одной из бутылок со сливками записку на французском языке от некоего «офицера Русской армии», обещавшего скорое освобождение благодаря наступлению чехословаков и «дружественной армии славян» и требовавшего чертёж комнат, распорядок сна и постоянное ночное дежурство одного из членов семьи. Комментируя первое письмо «офицера», историк Л. А. Лыкова отмечала, что переписка шла через определённого солдата-охранника, а не через бумажные пробки в бутылках с молоком; она подчёркивала, что версия «бумажных пробок» изложена в воспоминаниях коменданта А. Д. Авдеева и не подтверждается другими источниками.

В дневнике Николая II появилась запись от 14 (27) июня о том, что семья получила «два письма, одно за другим», где сообщалось о подготовке их похищения некими преданными людьми; в исследованиях говорится всего о четырёх письмах «офицера» и ответах Романовых на них. В одном из ответных писем, отправленном 28 июня, Романовы писали, что «не хотят и не могут бежать», подчёркивая, что могут быть только насильственно увезены, как были силой вывезены из Тобольска; они отказывались от активных действий, выражали нежелание подвергать опасности охрану и неизвестных помощников, настаивали на недопустимости кровопролития и подробно описывали укреплённость дома, в том числе невозможность спуска из окна и наличие пулемёта на нижнем этаже.

Историк Ричард Пайпс указывал на странности этой переписки: анонимный «русский офицер» при монархических взглядах должен был бы обращаться к царю как к «Вашему Величеству» (Votre Majesté), тогда как в письмах используется обращение на «вы» (vous), и непонятно, каким образом монархисты могли бы подложить записки в пробку бутылки со сливками. Воспоминания первого коменданта дома Ипатьева А. Д. Авдеева содержат рассказ о том, что чекисты якобы выявили настоящего автора письма, сербского офицера по фамилии Магич, однако, как отмечает Пайпс, в Екатеринбурге не было никакого Магича: там действительно находился сербский офицер с похожей фамилией, Мичич Ярко Константинович, но он прибыл в город лишь 4 июля, когда основная переписка уже завершилась.

Рассекречивание в 1989—1992 годах воспоминаний участников событий позволило прояснить происхождение загадочных писем: участник расстрела царской семьи М. А. Медведев (Кудрин) признал, что переписка являлась провокацией, организованной уральскими большевиками для проверки готовности Романовых к побегу; по его словам, после того как царская семья две или три ночи провела одетой и настороже, такая готовность стала для него очевидной.

Автором текста писем, по воспоминаниям, был П. Л. Войков, некоторое время проживавший в Женеве; начисто письма переписывал И. И. Родзинский, который в беседе 1964 года утверждал, что «почерк там мой в этих документах».

4 июля 1918 года охрана царской семьи была передана члену коллегии Уральской областной ЧК Я. М. Юровскому. В ряде публикаций его ошибочно называют председателем областной ЧК, однако эту должность занимал Ф. Н. Лукоянов. Помощником нового коменданта «дома особого назначения» стал сотрудник областной ЧК Г. П. Никулин; прежний комендант А. Д. Авдеев и его помощник Мошкин были смещены, причём Мошкин (а, по некоторым источникам, и сам Авдеев) был посажен в тюрьму за воровство.

По воспоминаниям современников, при первой встрече Николай II принял Юровского за врача, поскольку тот предложил врачу В. Н. Деревенко наложить на ногу наследника гипсовую повязку; известно, что в 1915 году Юровский был мобилизован и окончил фельдшерскую школу. Следователь Н. А. Соколов объяснял замену Авдеева тем, что общение с заключёнными изменило его отношение к ним и сделало ненадёжным в глазах руководства; когда, по его мнению, начались приготовления к казни находящихся в доме особого назначения, охрана Авдеева была удалена как неблагонадёжная.

Сам Юровский характеризовал своего предшественника крайне негативно, обвиняя его в «разложении, пьянстве, воровстве» и «полной распущенности»; он отмечал, что Авдеев обращался к бывшему императору как к «Николаю Александровичу», принимал от него папиросы и курил вместе с ним, что, по мнению Юровского, свидетельствовало об излишней фамильярности и «простоте нравов» в доме. Опрошенный Соколовым брат Юровского Лейба охарактеризовал Я. М. Юровского как человека вспыльчивого и настойчивого, «любящего угнетать людей»; Лея, жена другого брата Юровского, вспоминала, что его характерной фразой было «Кто не с нами, тот против нас».

Как указывает историк Ричард Пайпс, вскоре после своего назначения Юровский жёстко пресёк распространившееся при Авдееве воровство среди охраны и навёл порядок в обращении с имуществом арестованных, что снижало риск подкупа охранников и на время даже улучшило снабжение семьи за счёт прекращения хищений продуктов из Ново-Тихвинского монастыря.

В дневнике Николая II за 23 июня (6 июля) 1918 года зафиксирован эпизод, когда Юровский принёс семье ящик с ранее изъятыми драгоценностями, предложил проверить содержимое и при них запечатал его, оставив ящик на хранение; царь отмечал, что новый комендант и его помощник начинают понимать, «какого рода люди» их окружали и охраняли, обворовывая семью и присваивая значительную часть припасов, поступавших из женского монастыря, тогда как после перемены охраны весь объём провизии стал доходить до кухни. В то же время бесцеремонность и манера поведения Юровского быстро стали раздражать заключённых: Николай II записал, что «этот тип нравится нам всё менее», а Александра Фёдоровна охарактеризовала нового коменданта как человека «вульгарного и неприятного».

По оценке Р. Пайпса, при всех личных недостатках Юровский обладал качествами, высоко ценившимися в ЧК: он отличался крайней жестокостью, «до щепетильности» честным обращением с государственным имуществом и достаточной проницательностью, что делало его удобной фигурой для организации и исполнения приговора над Романовыми.

По большевистским данным и воспоминаниям современников, в рабочей среде и местных партийных организациях летом 1918 года действительно циркулировали резолюции с требованиями немедленного уничтожения бывшего императора и его семьи, что отражало общий уровень радикализации и агитации на местах. На Урале большевикам приходилось соперничать в радикализме с левыми эсерами и анархистами, что не позволяло им допускать обвинений в «сползании вправо» со стороны союзников и оппонентов по левому лагерю; позднее М. А. Спиридонова упрекала руководство РКП(б) в том, что оно долго не решалось расправиться с Романовыми и пошло на это лишь под давлением радикалов^[9].

13 июня 1918 года в Перми было совершено убийство Великого князя Михаила Александровича, что сопровождалось официальным сообщением о его «бегстве» и розыском; 17 июня это сообщение было перепечатано в столичной прессе, параллельно со слухами о якобы самовольном убийстве Николая II в доме Ипатьева, хотя в действительности бывший император оставался жив. Слухи о самосуде быстро распространились за пределы Урала, что вынудило центральные органы власти делать официальные опровержения и запрашивать Екатеринбург о положении дел; в частности, управляющий делами Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевич запрашивал местные власти о достоверности сообщений об убийстве Николая II, а командующий Североуральской группой войск Р. И. Берзин был направлен в Екатеринбург для инспекции и докладывал в Москву и Петроград, что «все члены семьи и сам Николай II живы» и что сведения о расстреле являются провокацией.

Вопрос о том, санкционировало ли центральное руководство расстрел Романовых, остаётся дискуссионным. Согласно официальной версии, закреплённой в советской историографии, решение о расстреле было принято Президиумом Уралоблсовета, а Москва была уведомлена уже постфактум. В период перестройки эта версия подверглась критике, и часть исследователей выдвинула альтернативную концепцию, согласно которой уральские власти не могли действовать без санкции центра и взяли на себя ответственность, обеспечивая руководству политическое алиби; в качестве одного из аргументов приводится известная дневниковая запись Л. Д. Троцкого о разговоре со Я. М. Свердловым, где тот якобы утверждал, что решение принималось в Москве, хотя достоверность этого позднего свидетельства Троцкого ставится под сомнение на основании сопоставления с протоколами заседаний СНК и его собственной автобиографией.

По данным Генеральной прокуратуры РФ, официальное решение о расстреле Николая II было принято 16 июля 1918 года Президиумом Уральского областного Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов; подлинник постановления не сохранился, однако через неделю в печати был опубликован его текст. В постановлении говорилось, что «во исполнение воли народа», в условиях наступления чехословаков и угрозы освобождения «коронованного палача», Президиум постановил расстрелять «бывшего царя Николая Романова»; там же сообщалось, что постановление приведено в исполнение в ночь с 16 на 17 июля, а «семья Романовых переведена в другое, более верное место».

Современное следствие, подытоженное в постановлении о прекращении уголовного дела № 18/123666‑93, исходит из того, что решение о расстреле Николая II было принято именно на уровне Уралоблсовета, при этом мотивы и степень осведомлённости центральной власти остаются предметом научной дискуссии; вместе с тем следствие подчёркивает отсутствие документально зафиксированной санкции Ленина и Свердлова на уничтожение остальных членов семьи и слуг, кроме Николая II.

По воспоминаниям участников и данным следствия, непосредственно перед расстрелом из «дома особого назначения» был выведен поварёнок Леонид Седнёв, товарищ по играм цесаревича Алексея; его увели под предлогом встречи с якобы прибывшим в Екатеринбург дядей — лакеем И. Д. Седнёвым. На самом деле дядя Леонида к тому времени уже находился под арестом за протесты против разворовывания имущества царской семьи и был расстрелян вместе со слугой Алексея К. Г. Нагорным без суда.

По данным следствия, решение об удалении поварёнка из дома было принято новым комендантом Я. М. Юровским по согласованию с уральским руководством, и Седнёв не оказался среди жертв ночи с 16 на 17 июля 1918 года. Впоследствии отмечалось, что остальные члены свиты выразили желание разделить участь царской семьи и были включены в список подлежащих расстрелу: лейб‑медик Е. С. Боткин, камер‑лакей А. Е. Трупп, повар И. М. Харитонов и горничная А. С. Демидова.

Из ближайших слуг Романовых удалось спастись камердинеру Т. И. Чемодурову: 24 мая 1918 года он заболел и был переведён в тюремную больницу, а при эвакуации Екатеринбурга его забыли в тюрьме; 25 июля Чемодуров был освобождён вошедшими в город частями белой армии.

Из воспоминаний участников событий известно, что вплоть до последнего момента не было ясности, каким именно способом будет осуществлена «казнь» Романовых: обсуждались, в том числе, варианты убийства во сне и подрыва гранатами. В конечном счёте было решено организовать расстрел в подвале дома Ипатьева.

Ночью с 16 на 17 июля 1918 года семеро членов императорской семьи — Николай Александрович, Александра Фёдоровна, Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия и Алексей — а также лейб‑медик Евгений Боткин, повар Иван Харитонов, камер‑лакей Алексей Трупп и горничная Анна Демидова были спущены в полуподвальную комнату под предлогом усиления охраны. Наследника, который не мог ходить, Николай нёс на руках; по просьбе Александры Фёдоровны принесли два стула, на которые посадили императрицу и Алексея.

В подвал вошла вооружённая группа во главе с комендантом Я. М. Юровским, который объявил, что, в связи с наступлением противников и раскрытием «заговора», Совет принял решение о расстреле. Николай успел лишь переспросить (передача последних слов в источниках расходится), после чего по узникам открыли огонь. Стрельба велась на близком расстоянии, в ограниченном пространстве, часть исполнителей стреляла через порог, так что многие пули рикошетировали от каменных стен.

Расстрельщикам не удалось сразу убить всех: по воспоминаниям, часть членов семьи и слуг оставались живыми, отдельные крики и стоны ещё какое‑то время раздавались в густом дыму. Некоторых добивали повторными выстрелами и штыками. В ходе стрельбы лёгкое ранение получил один из исполнителей; чтобы заглушить выстрелы, рядом с домом держали заведённый грузовик, но выстрелы всё равно были слышны на улице.

По современным реконструкциям, в подвале также были убиты две собаки, принадлежавшие царской семье. Ещё одному псу, спаниелю по кличке Джой, удалось выжить; его забрал один из охранников, а позднее судьба этой собаки стала предметом отдельных публикаций и легенд.

Утром и днём 17 июля местные власти сообщили в Москву о расстреле Николая II, а в официальном сообщении для прессы было сказано, что «жена и сын» отправлены в надёжное место. Вскоре после этого последовали публикации о решении Уральского областного Совета, а позднее — многочисленные версии о том, кто и в какой форме санкционировал уничтожение всей семьи.

Воспоминания участника расстрела Никулина Г. П.:

Советский писатель М. К. Касвинов в первой журнальной публикации книги «Двадцать три ступени вниз» (журнал «Звезда», 1972—1973) подчёркивал роль Петра Ермакова, описывая его как «достойного, всеми почитаемого уральского ветерана», которому поручили исполнение приговора и в помощь дали бывшего и действующего комендантов дома Ипатьева^[10]. В последующих книжных изданиях того же произведения акцент был смещён: исполнение связывалось прежде всего с комендантом Я. М. Юровским и его заместителем Г. П. Никулиным.

В материалах следствия Н. А. Соколова и позднейших опросах свидетелей встречаются показания о том, что непосредственными исполнителями называли «латышей» во главе с Юровским; при этом отмечается, что слово «латыши» в устной речи тогда часто употреблялось по отношению ко всем «чужим» — нерусским большевикам, что усложняет точную идентификацию национального состава группы. В доме Ипатьева действительно была обнаружена надпись на венгерском языке («Verhás András 1918 VII/15 e őrségen»), относящаяся к часовому на внешнем посту, и существует мнение, что её автор не обязательно участвовал в расстреле.

Исходя из сопоставления воспоминаний Юровского, Никулина, других участников и позднейших исследований, в число непосредственных исполнителей обычно включают самого Юровского, Никулина, М. А. Медведева (Кудрина), П. З. Ермакова и нескольких сотрудников УралоблЧК и охраны дома; при этом в историографии подчёркивается, что группа была в основном русской по составу, с участием одного-двух представителей национальных меньшинств, а некоторые латыши, привлечённые к охране, от участия в расстреле отказались.

В официальном сообщении о расстреле Николая II, опубликованном 19 июля 1918 года в газетах «Известия» и «Правда», утверждалось, что решение расстрелять Николая Романова было принято президиумом Уральского областного совета самостоятельно, в связи с тяжёлой военной обстановкой и раскрытием контрреволюционного заговора, и что были убиты только он один, тогда как его супруга и сын якобы отправлены в «надёжное место». О судьбе остальных детей и приближённых ничего не сообщалось. Эта версия официально поддерживалась в течение ряда лет и способствовала возникновению слухов о побеге и спасении отдельных членов семьи.

Несмотря на то, что центральные власти уже в первые дни после событий получили из Екатеринбурга сведения о гибели всей семьи, в официальных резолюциях ВЦИК и СНК от 18 июля 1918 года говорилось только о расстреле Николая II. Лишь затем, после согласования формулировок с Москвой, в екатеринбургской прессе появилось сообщение, повторявшее столичную версию о расстреле бывшего императора и «эвакуации» его близких.

Дезинформация продолжалась и по дипломатическим каналам. В переговорах с представителями германского правительства советская сторона утверждала, что императрица Александра Фёдоровна и её дочери перевезены в Пермь и им ничто не угрожает; обсуждались даже варианты их обмена, причём такие переговоры велись до осени 1918 года. Отдельные дипломаты сознательно не информировались о реальных событиях, что должно было облегчить проведение этой линии вовне.

В последующие годы высокопоставленные советские представители неоднократно публично заявляли, что царская семья жива: подобные заявления делали, в частности, М. М. Литвинов и Г. Е. Зиновьев, а во время Генуэзской конференции 1922 года нарком иностранных дел Г. В. Чичерин на вопрос о судьбе великих княжон отвечал, что будто бы не знает, где они находятся, ссылаясь на газетные слухи. По воспоминаниям современников, один из участников принятия решения о расстреле, П. Л. Войков, цинично замечал в частной беседе, что «мир никогда не узнает», что было сделано с царской семьёй.

Правдивая версия о том, что расстреляны были все члены семьи и сопровождавшие их лица, впервые подробно появилась в советской печати в начале 1920‑х годов в публикации П. М. Быкова о «последних днях последнего царя», вскоре же изъятой из оборота, а затем — в его книге «Последние дни Романовых», вышедшей в Свердловске в середине 1920‑х. Лишь после широкого распространения на Западе материалов следствия Н. А. Соколова советская сторона де‑факто отказалась от первоначальной версии о «живой семье».

По оценке ряда исследователей, длительная ложь и дезинформация вокруг убийства в доме Ипатьева, закреплённая в официальных заявлениях и замалчивавшаяся на протяжении десятилетий, способствовали формированию устойчивого недоверия к власти и породили многочисленные легенды и конспирологические версии о судьбе Романовых в последующей российской истории.

Помимо семьи бывшего императора, в 1918—1919 годах была уничтожена целая группа представителей дома Романовых, которые по тем или иным причинам оставались к этому времени в России. В живых остались Романовы, находившиеся в Крыму, где их охранял комиссар Ф. Л. Задорожный; местный Совет намеревался казнить их, чтобы они не достались германским войскам, занявшим Симферополь и начавшим оккупацию полуострова. После занятия Ялты немцами Романовы оказались вне власти Советов, а затем, с приходом белых, смогли эмигрировать.

Среди уцелевших были также двое внуков Николая Константиновича — Наталья (1917—1999) и Кирилл (1914—1992), дети его сына Александра Искандера, жившие в Москве. Сам Николай Константинович умер в 1918 году в Ташкенте от воспаления лёгких (в ряде источников ошибочно говорится о его расстреле). Благодаря вмешательству Максима Горького удалось спасти князя Гавриила Константиновича: по его личному письму к В. И. Ленину Гавриил был освобождён из тюрьмы и позднее эмигрировал.

Первым из Романовых погиб великий князь Михаил Александрович. Он и его личный секретарь были вывезены из Петрограда в Пермь и содержались там под надзором. Ночью с 12 на 13 июня 1918 года в гостиницу, где им разрешили поселиться, явилась группа вооружённых людей, которые вывезли Михаила и его секретаря за город и застрелили; останки до сих пор не найдены. Официально убийство было представлено как «похищение» или побег, что использовали как повод для ужесточения режима в отношении других сосланных Романовых.

В ночь на 18 июля 1918 года в районе Алапаевска были убиты несколько членов дома Романовых: великие князья Сергей, Игорь, Константин, князь Владимир Палей, великая княгиня Елизавета Фёдоровна и князь Иоанн Константинович. Их вывезли за город и сбросили в заброшенную шахту, предварительно нанеся тяжёлые удары по голове. В тот же день местные власти объявили о «нападении неизвестной банды» и «похищении» арестованных, по той же схеме, что и в случае с семьёй Николая II. Позднейшие расследования рассматривали алапаевское убийство и екатеринбургский расстрел как части единой операции по ликвидации Романовых.

В конце января 1919 года в Петропавловской крепости были расстреляны великие князья Павел Александрович, Дмитрий Константинович, Николай Михайлович и Георгий Михайлович, ранее удерживавшиеся как заложники. В официальном сообщении их казнь была представлена как ответ на убийство в Германии Розы Люксембург и Карла Либкнехта. Петроградская пресса ограничилась краткой заметкой о расстреле «по постановлению Чрезвычайной комиссии», однако даже часть социалистических деятелей назвала этот шаг политически и морально недопустимым.

По словам историка Ю. Г. Фельштинского, Л. Д. Троцкий, уже находясь в эмиграции, первоначально придерживался версии, согласно которой решение о расстреле царской семьи было принято местной властью. Позднее, опираясь в том числе на мемуары бывшего советского дипломата Г. З. Беседовского, он стал описывать расстрел как результат решения, принятого в Москве, и возлагать основную ответственность на Я. М. Свердлова, И. В. Сталина и других лидеров большевиков. В черновиках незаконченной биографии Сталина Троцкий приводит рассказ о том, как, по его словам, Свердлов и Сталин обсуждали телеграмму из Екатеринбурга и пришли к выводу, что «царь никоим образом не может быть выдан белогвардейцам», что он трактует как фактический смертный приговор.

В дневниковых записях середины 1930‑х годов Троцкий утверждал, что ещё в июне 1918 года предлагал провести над Николаем II открытый показательный процесс с широким пропагандистским эффектом, но в условиях восстания чехословацкого корпуса осуществить это было трудно. Там же он утверждал, что решение о расстреле было принято в Москве, Лениным и Свердловым, и пересказывал разговор, якобы состоявшийся у него со Свердловым после падения Екатеринбурга, в котором Свердлов прямо говорил, что расстреляли «и семью», а решение принимали «здесь» по инициативе «Ильича».

Эти свидетельства вызывают дискуссии у историков. С одной стороны, отмечается, что поздняя дневниковая запись, не предназначавшаяся для немедленной публикации, может быть менее «литературной» и более откровенной. С другой стороны, сопоставление с протоколами заседаний Совнаркома показывает, что Троцкий значится среди присутствовавших 18 июля 1918 года, когда Свердлов официально объявил о расстреле Николая II, что плохо сочетается с его версией о том, будто он узнал о казни только «позднее, с фронта». Это, а также общее стремление Троцкого 1930‑х годов дистанцироваться от наиболее тяжёлых решений первых лет революции, заставляет многих исследователей относиться к его рассказу с осторожностью и рассматривать его скорее как важный элемент послереволюционной полемики, чем как точный протокол принятия решений.

Интересная зарисовка оставлена в дневнике наркома В. П. Милютина, описывающем заседание Совнаркома летом 1918 года. По его воспоминаниям, во время обсуждения «текущих дел» в зал вошёл Свердлов, что‑то шепнул Ленину, после чего получил слово и спокойно объявил, что в Екатеринбурге по постановлению областного Совета расстрелян Николай, что тот «хотел бежать», а чехословаки подступают, и что Президиум ВЦИК уже постановил это решение одобрить. После краткого обсуждения Ленин предложил вернуться к повестке дня, и заседание продолжилось, что показывает, насколько буднично и деловито в верхах воспринимался уже свершившийся факт казни.

Сохранились и многочисленные свидетельства непосредственных участников событий: коменданта дома Ипатьева Я. М. Юровского, чекиста М. А. Медведева (Кудрина), его тёзки П. С. Медведева, помощника Юровского Г. П. Никулина, П. З. Ермакова и других. Часть из них участвовала непосредственно в расстреле, часть — во внешней охране или последующем уничтожении тел и вещей. Наиболее обстоятельными считаются записка и поздние выступления Юровского, воспоминания Медведева (Кудрина) и стенографированное выступление Никулина; важную роль сыграли также публикации П. М. Быкова, бывшего председателя Екатеринбургского Совета, который хотя и не участвовал в расстреле лично, находился в эпицентре событий и оставил подробную советскую версию происходившего.

Эти рассказы в общем сходятся в основных деталях (место, время, состав группы, общий ход казни), но расходятся в частностях — в том, кто первым открыл огонь, кто именно добивал отдельных членов семьи, какова была роль Ермакова и других. Несколько участников приписывают себе «честь» смертельного выстрела в Николая, что само по себе подчёркивает политическую и символическую значимость этого момента. По воспоминаниям части исполнителей, серьёзное давление на местные органы оказывали радикально настроенные рабочие, левые эсеры и анархисты, требовавшие немедленной расправы и обвинявшие большевиков в «мягкотелости», что, по их словам, тоже влияло на атмосферу вокруг принятия решения.

Особое место занимают три версии воспоминаний Я. М. Юровского — краткая «записка» начала 1920‑х годов, более развёрнутый текст примерно 1922 года и поздняя редакция, связанная с его выступлением перед «старыми большевиками» в 1934 году. В них Юровский описывает свой путь в Екатеринбурге, назначение комендантом, ужесточение режима в доме Ипатьева, организацию расстрела и последующее уничтожение тел и вещей. В одних местах он подчёркивает, что действовал по решению Уралоблсовета и вышестоящих органов, в других — явно стремится показать себя как твёрдого, но дисциплинированного исполнительного чекиста, строго пресекавшего воровство и самоуправство охраны.

Николай II и императрица Александра Фёдоровна вели дневники. Записи царя касаются главным образом быта, погоды, чтения, здоровья наследника, смены караулов и комендантов, его впечатлений от поведения охраны и условий содержания; в них отразилось и постепенное ужесточение режима, и тревожная атмосфера вокруг дома. Последняя запись Николая датируется 30 июня (13 июля по новому стилю) 1918 года и упоминает, что «вестей извне никаких не имеем»; дневник Александры доходит до самого 16 июля, когда она отмечает, в частности, внезапный вызов поварёнка Лёни Седнёва «к дяде» и сомнение, увидят ли они мальчика ещё раз.

В этих дневниках встречаются и живые характеристики лиц, окружавших семью: Николай называет первого коменданта Авдеева «поганцем» и возмущается разворовыванием вещей, отмечает, как после смены охраны прекратилось исчезновение припасов и как при этом «этот тип» — новый комендант Юровский — нравится всё меньше. Александра Фёдоровна вначале отмечает внешнюю «приятность» нового помощника (Никулина), но в целом описывает окружение как враждебное и настороженное. Эти документы, написанные без расчёта на чужие глаза, позволяют почувствовать и бытовую сторону заключения, и постепенное нарастание тревоги, и сохранявшуюся до самого конца надежду на какие‑то изменения участи.

По воспоминаниям Я. М. Юровского, в ночь на 17 июля 1918 года тела были выведены из дома Ипатьева, погружены на грузовик и вывезены в район заброшенной шахты. Попытка использовать шахту под захоронение сопровождалась многочисленными неудачами: машина застревала, к месту прибыло слишком много людей, часть из них пыталась присваивать обнаруженные на теле и в одежде зашитые драгоценности, а вода в выработке лишь слегка покрыла тела, так что полностью скрыть следы не удавалось. Часть одежды и белья, по его словам, была снята и сожжена в кострах, а обнаруженные ценности изъяты.

Юровский описывал, что на дочерях императора были своеобразные «лифы‑панцири» из плотно нашитых бриллиантов и других камней, которые не только служили тайником, но и фактически защищали грудь от пуль и штыков, затрудняя их убийство. После неудачной попытки обрушить шахту гранатами он вернулся в город, доложил обстановку, получил новое распоряжение и, заручившись поддержкой местных властей, стал искать другие заброшенные шахты на Московском тракте, одновременно подготавливая вариант частичного сожжения тел и их захоронения в нескольких местах вдоль глинистой дороги.

По версии Юровского, для окончательного уничтожения следов были привлечены горючие материалы (бензин или керосин), серная кислота и рабочая сила, а также специалист по сжиганию, который, однако, так и не прибыл. В итоге тела вновь перевозили по бездорожью, грузовик снова застрял, и, по его словам, было принято решение хоронить «здесь же», в малолюдном месте. Часть тел (по его словам, прежде всего наследника Алексея и одну из женщин, вероятно, Анну Демидову) сожгли на костре, кости сложили в яму и засыпали золой, чтобы скрыть следы; остальные тела облили серной кислотой и захоронили в вырытой яме, прикрыв шпалами и пропустив по ним пустой грузовик.

Отдельную версию событий дал И. И. Родзинский, участвовавший в операции: он вспоминал о болотистой «трясине», куда часть тел и останков сбрасывали после облива кислотой, о настиле из гнилых шпал над этой лужей и о том, что ещё несколько тел были сожжены неподалёку; при этом он не был уверен, сколько именно тел подвергли сожжению и кого именно удалось опознать. Разночтения между рассказами Юровского, Родзинского и других участников касаются главным образом числа сожжённых тел, конкретных маршрутов и деталей работ на месте, но все они сходятся в том, что тела пытались и сжигать, и растворять кислотой, и прятать в шахтах и болотистых воронках, комбинируя методы в условиях спешки и плохой организации.

Старший прокурор‑криминалист Главного следственного управления Генеральной прокуратуры РФ В. Н. Соловьёв, расследовавший дело о гибели царской семьи в 1990‑е годы, сопоставил советские воспоминания (Юровского, Родзинского и других) с материалами следствия Н. А. Соколова 1918—1920 годов. На основе анализа описаний местности, маршрутов, характера костров и применения серной кислоты он пришёл к выводу, что обе группы источников говорят об одних и тех же основных точках — районе шахты № 7 и переезда № 184 на старой дороге, где проводились основные манипуляции с телами. При этом, по его оценке, существенных взаимно исключающих противоречий между «советскими» текстами и материалами Соколова нет, различаются в основном интерпретации и отдельные детали.

Соловьёв подчёркивал и техническую сторону вопроса: при тех объёмах горючего и кислот, которыми располагали исполнители, и при описанных условиях (открытый воздух, ограниченное время, отсутствие печей и высоких температур) полностью уничтожить человеческие останки было невозможно. Это объясняет, почему позднейшие раскопки и судебно‑медицинские исследования смогли обнаружить и идентифицировать значительную часть костных останков и сопутствующих предметов, несмотря на попытки их сжечь и разрушить.

В сборнике «Революция защищается» (1989) отмечалось, что расстрел Николая II осложнил обстановку на Урале и сопровождался вспышками мятежей в ряде районов Пермской, Уфимской и Вятской губерний. Утверждалось, что под влиянием меньшевиков и эсеров выступили мелкая буржуазия, значительная часть среднего крестьянства и отдельные слои рабочих, а повстанцы жестоко расправлялись с коммунистами, государственными служащими и их семьями; в частности, в Кизбангашевской волости Уфимской губернии было убито сотни человек. Часть таких выступлений удавалось быстро подавить, однако в ряде случаев сопротивление было затяжным.

Историк Г. З. Иоффе в книге «Революция и судьба Романовых» (1992), напротив, подчёркивает, что, по свидетельству многих современников, включая противников большевиков, известие о казни Николая II «в общем прошло малозамеченным, без проявлений протеста». Он цитирует, в частности, воспоминания бывшего председателя Совета министров В. Н. Коковцова, описывавшего, как в день публикации известия в петроградской прессе он наблюдал в трамвае и на улицах не сочувствие, а усмешки, издёвки и злые комментарии, что производило впечатление «бессмысленного очерствения» и показной «кровожадности».

Схожей точки зрения придерживается историк В. П. Булдаков, по оценке которого к 1918 году судьба Романовых для большинства населения уже утратила прежнее значение: задолго до расстрела ходили слухи, что они либо убиты, либо вывезены за границу. По его мнению, городские жители в массе своей отнеслись к известию с равнодушием, тогда как состоятельные крестьяне испытали скорее изумление, но не выразили активного протеста. В качестве характерного примера реакции немонархической интеллигенции Булдаков приводит запись Зинаиды Гиппиус, считавшей самого Николая II «давно уже мёртвым» как политическую фигуру и воспринимавшей прежде всего «отвратительное уродство» самой расправы.

25 июля 1918 года, через восемь дней после расстрела царской семьи, Екатеринбург заняли части Белой армии и отряды Чехословацкого корпуса. Военные и судебные власти начали розыск исчезнувших Романовых и их окружения. 30 июля было открыто судебное расследование обстоятельств исчезновения семьи; следователем по важнейшим делам Екатеринбургского окружного суда назначили А. П. Намёткина. 12 августа 1918 года дело передали члену того же суда И. А. Сергееву, который осмотрел дом Ипатьева, в том числе полуподвальную комнату, описал и изъял вещественные доказательства как в «доме особого назначения», так и на руднике; к работе был привлечён и начальник уголовного розыска Екатеринбурга А. Ф. Кирста.

В январе 1919 года Верховный правитель России адмирал А. В. Колчак поручил общий надзор за расследованием главнокомандующему Западным фронтом М. К. Дитерихсу, а с 6 февраля 1919 года основная работа была возложена на следователя по особо важным делам Омского окружного суда Н. А. Соколова. Именно Соколов систематизировал разрозненные материалы, опросил десятки свидетелей, обследовал район Ганиной Ямы и прилегающую местность, впервые в деталях реконструировав картину расстрела и последующих попыток сокрытия тел. После эвакуации белых он продолжил работу в эмиграции и на основе собранных материалов подготовил книгу «Убийство царской семьи», ставшую одним из ключевых источников по истории екатеринбургских событий.

Обнаружение в конце 1970‑х годов захоронения под Екатеринбургом, а затем официальное вскрытие могилы в начале 1990‑х привели к возобновлению следствия уже в постсоветской России. 19 августа 1993 года по указанию Генерального прокурора было возбуждено уголовное дело, в рамках которого расследовались обстоятельства гибели Николая II, его семьи и приближённых. Были проведены масштабные историко‑архивные, антропологические, судебно‑медицинские и генетические экспертизы; результаты обсуждались на правительственной комиссии по изучению вопросов, связанных с исследованием и перезахоронением останков императора и членов его семьи.

В 1990‑е годы криминалист С. А. Никитин выполнил реконструкции лиц по черепам, атрибутированным как принадлежащие Николаю II, Александре Фёдоровне, великим княжнам и членам свиты, что позволило визуально сопоставить полученные образы с сохранившимися прижизненными фотографиями.

Судебные реконструкции лиц и портреты людей, расстрелянных в доме Ипатьева в ночь с 16 на 17 июля 1918 года:

В 1998 году большая часть обнаруженных останков была с государственными почестями перезахоронена в Петропавловском соборе Санкт‑Петербурга; в дальнейшем продолжались споры о принадлежности двух позднее найденных скелетов (считающихся останками Алексея и одной из великих княжон) и о полноте картины захоронения.

Следователь по особо важным делам Главного следственного управления Следственного комитета В. Н. Соловьёв, руководивший расследованием в 1990‑е годы, пришёл к выводу, что основные воспоминания участников расстрела и сокрытия тел в описании ключевых эпизодов не противоречат друг другу и в целом согласуются с данными раннего следствия, разойдясь лишь в частных деталях и оценках. При этом прямых документальных доказательств того, что письменный приказ о расстреле исходил лично от Ленина или кого‑то ещё из высшего партийно‑государственного руководства, обнаружено не было; в то же время послереволюционные решения ВЦИК и других органов, одобривших уже совершившийся факт, были расценены как политическое и моральное соучастие в преступлении.

Важным направлением работы следствия стала проверка различных версий, включая так называемую «ритуальную» гипотезу и рассказы об «отрубании голов». На основании судебно‑медицинских исследований шейных позвонков и других костей было установлено отсутствие каких‑либо следов посмертного отделения голов или иных действий, соответствующих подобным версиям, что позволило официально признать их несостоятельными. Одновременно был подтверждён общий вывод о том, что при тех средствах, которыми располагала группа Юровского (огонь, серная кислота, примитивные условия), полностью уничтожить все останки было невозможно, что и объясняет их обнаружение спустя десятилетия.

В октябре 2011 года следствие по уголовному делу о гибели царской семьи было формально прекращено в связи с истечением сроков давности и смертью всех причастных лиц, однако дискуссии об ответственности высшего руководства большевиков за принятое решение и о полноте доступной базы продолжились.

В сентябре 2015 года расследование было возобновлено в контексте дополнительных экспертиз, связанных с подлинностью останков: были проведены эксгумации захоронений в Петропавловском соборе, изъяты новые образцы для сравнительного анализа и организован комплекс повторных судебно‑медицинских и генетических исследований при участии следственных органов и Русской православной церкви.

В результате проведённых в 2015–2020‑е годы дополнительных историко‑архивных, судебно‑медицинских и молекулярно‑генетических исследований следствие пришло к выводу, что обнаруженные под Екатеринбургом останки принадлежат Николаю II, членам его семьи и их ближайшему окружению; версии о подмене останков и «спасении» кого‑либо из Романовых были признаны несостоятельными^[11]. Уголовное дело было прекращено в связи со смертью всех причастных лиц и истечением сроков давности, при этом решения высших органов советской власти, одобривших уже совершённое убийство, квалифицированы как политическое и моральное соучастие в преступлении^[12].

Члены Президиума Уральского областного совета:

• Александр Белобородов — после Гражданской войны занимал руководящие партийные и хозяйственные посты, в 1930‑е годы дважды исключался из партии, в 1936 году арестован и в феврале 1938 года расстрелян по обвинению в участии в «террористической организации».
• Филипп Голощёкин — в 1920‑е годы руководил партийными органами на Урале и в Казахстане, проводя жёсткую политику коллективизации; в 1939 году арестован и в 1941 году расстрелян.
• Борис Дидковский — работал в научных и производственных учреждениях Урала, в 1937 году приговорён к расстрелу как участник «антисоветской организации», в 1950‑е годы посмертно реабилитирован.
• Георгий Сафаров — после участия в партийной работе и Коминтерне был исключён из ВКП(б) как «троцкист», несколько раз арестовывался, в 1942 году расстрелян, позднее реабилитирован.
• Николай Толмачёв — в 1919 году погиб на фронте Северо‑Западного направления, по одним сведениям, застрелился, чтобы не попасть в плен; похоронен на Марсовом поле в Петрограде.

Непосредственные исполнители:

• Яков Юровский — после 1918 года занимал различные хозяйственные и административные должности, в том числе в системе Гознака; умер в 1938 году в Москве.
• Григорий Никулин — в начале 1920‑х годов возглавлял Московский уголовный розыск, затем работал в коммунальном хозяйстве столицы; в 1960‑е годы дал подробные устные воспоминания о расстреле.
• Пётр Ермаков — после Гражданской войны занимал ряд должностей в органах безопасности и хозяйственных структурах на Урале, в 1930‑е годы вышел на пенсию и пережил период массовых репрессий.
• Михаил Медведев (Кудрин) — продолжал службу в органах безопасности и партийных структурах, умер в 1964 году, незадолго до смерти передал подробные воспоминания о своей роли в расстреле.
• Павел Медведев — после занятия Екатеринбурга белыми был арестован, умер в тюрьме весной 1919 года; причины смерти в источниках трактуются по‑разному (болезнь или последствия допросов).

Прочие:

• Пётр Войков — после Гражданской войны работал в Наркомате внешней торговли и на дипломатической службе, в 1924 году назначен полпредом в Польше; 7 июня 1927 года убит в Варшаве белоэмигрантом Борисом Ковердой.

Пермское убийство:

• Гавриил Мясников — одна из ключевых фигур пермских событий; в 1920‑е годы вступил в открытый конфликт с партийным руководством, был репрессирован, затем эмигрировал, а после возвращения в СССР в середине 1940‑х годов вновь арестован и расстрелян (по другим сведениям, умер в заключении).

В 1981 году царская семья была прославлена (канонизирована) Русской православной церковью за рубежом, а в 2000 году — Русской православной церковью.

Помимо общепринятой версии о полном уничтожении семьи Николая II и сопровождавших лиц, существовали и альтернативные трактовки, часто носящие конспирологический характер. К ним относятся как легенды о спасении кого‑то из членов семьи, так и разнообразные теории заговора, в том числе «ритуальные» версии, связывающие убийство с мифическими «жидомасонскими» планами и каббалистическими символами, якобы присутствовавшими в подвале дома Ипатьева. В ряде публикаций 1920‑х годов предпринимались попытки интерпретировать найденные надписи и знаки как подтверждение «жертвоприношения», а в некоторых вариантах утверждалось, что голова Николая II была отделена от тела и сохранена отдельно.

Недостоверность подобных «ритуальных» и «заговорщических» теорий была впоследствии показана как историко‑документальными исследованиями, так и судебно‑медицинскими экспертизами, не обнаружившими следов действий, соответствующих подобным сюжетам. Тем не менее они продолжали подпитывать антисемитские и оккультные представления в части эмигрантской и маргинальной публицистики, где убийство царской семьи рассматривалось как проявление некоего наднационального заговора.

Другую группу альтернативных версий составляют рассказы о «чудесном спасении» императрицы, наследника или великокняжеских дочерей. Уже вскоре после 1918 года в обращении появилось множество историй о том, что царскую семью якобы тайно вывезли поездом или даже самолётом, в том числе рассказы об отлёте Николая II «в Тибет к Далай‑ламе» или об отправке семьи «в неизвестном направлении» вместо расстрела. На этой почве возник целый ряд самозванцев, объявлявших себя выжившими Романовыми; наиболее известной стала Анна Андерсон, десятилетиями выдававшая себя за великую княжну Анастасию и ставшая прототипом для ряда художественных произведений. Позднейшие генетические исследования показали, что Андерсон не состояла в родстве с Романовыми.

В 1970‑е годы американские журналисты А. Саммерс и Т. Мангольд, изучив часть материалов белого следствия, выдвинули гипотезу, что выводы Н. А. Соколова о гибели всей семьи могли быть обусловлены политическими интересами Белого движения, которому было выгодно представить большевиков как убийц женщин и детей. Они предположили, что в Екатеринбурге могли быть убиты лишь Николай II и наследник Алексей, а императрицу с дочерьми якобы вывезли в Пермь, где их следы теряются; авторы также склонялись к версии о подлинности Анны Андерсон как Анастасии. Однако эта трактовка не нашла подтверждения ни в более полном комплексе архивных материалов, ни в данных археологических, судебно‑медицинских и генетических исследований конца XX — начала XXI века, в результате которых научное сообщество и официальное следствие признали верной версию о расстреле и гибели всех членов семьи в Екатеринбурге^[13].

• Историко-документальная выставка «Гибель семьи императора Николая II. Следствие длиною в век» — Выставочный зал федеральных архивов, Москва (25 мая — 29 июля 2012 года), затем Центр традиционной народной культуры Среднего Урала, Екатеринбург (с 10 июля 2013 года)^[14][15].

Насильственную смерть Николая II и его семьи ещё до революции предсказал поэт Константин Бальмонт. В 1906 году он написал стихотворение «Наш царь» со строкой «Кто начал царствовать — Ходынкой, тот кончит — встав на эшафот»^[16]. В следующем году в стихотворении «Николаю Последнему» он вновь связал образ императора с неизбежной насильственной развязкой его правления.

Тема расстрела царской семьи, в отличие от других революционных сюжетов, была сравнительно мало востребована в советском изобразительном искусстве, но получила отражение, в частности, в картине Владимира Пчёлина «Передача семьи Романовых Уралсовету» (1927). Гораздо чаще события июля 1918 года становились сюжетной основой для кино- и телепроектов, среди которых фильмы «Николай и Александра» (1971), «Цареубийца» (1991), «Искупительная жертва» (1992), «Распутин» (1996), «Романовы. Венценосная семья» (2000), сериал «Конь белый» (1993) и пятый сезон сериала «Корона».

К драматургическим произведениям на эту тему относится пьеса Эдварда Радзинского «Дом особого назначения», в центре которой — последние дни семьи Романовых и подготовка расстрела^[17]. Марина Цветаева посвятила гибели Романовых «Поэму о Царской семье» (1929—1936), сохранившуюся в виде фрагментов, где последовательно проводит мысль о нравственной обязанности поэта быть на стороне жертв, а не палачей^[18].