Подсолнухи. Крым

На полотне изображён тихий, безветренный летний день и участок деревенского огорода, огороженного плетнём. На огороде вольно растут кусты, цветы и травы^[1].

Упругие сочные стебли растений на переднем плане выписаны почти с детальной чёткостью. На тёмно-зелёном фоне выделяются венчики подсолнухов светло-жёлтого цвета. В центре полотна, ближе к левому краю, изображены стрелы чеснока с небольшими белыми соцветиями.

Ближе к правому краю, внизу, зритель видит почти у самой земли тыкву с широкими листьями и оранжевыми цветами. Рядом с нею автор изобразил высокие тонкие стебли зелёного горошка^[1].

Разнотравье в удалении от переднего плана, уходящее к самому горизонту, изображено в импрессионистическом стиле, широкими свободными мазками. Несколько графически художник написал небо. Серо-голубой, ровный небосвод кажется бескрайним^[1].

Картина вызывает чувство умиротворения. От неё веет спокойствием и гармонией. А большое разнообразие зелёной палитры даёт зрителю возможность почувствовать кружащий голову воздух, наполненный ароматом летнего разнотравья^[1].

Несмотря на то, что родился в Мариуполе, Архип Куинджи всегда считал себя крымчанином. Задолго до рождения художника его предки-греки до своего переселения в Приазовье жили в Крыму в районе Бахчисарая и занимались хлебопашеством^[2].

Пронеся через всю жизнь любовь к Крыму и прекрасной южной природе, Архип Иванович нередко говорил о том, что без Крыма он не смог бы в своих картинах выразить себя и свою душу, поскольку только в этом краю может произойти полное слияние человека с природой^[2].

В 1886 году Куинджи стал владельцем поместья, расположенного вблизи Симеиза. Участок спускался к берегу моря возле красивейшей скалы Узун-Таш. С тех пор каждый год художник по несколько месяцев проводил на полуострове, совершая долгие пешие прогулки и наслаждаясь красотой и величием южной природы^[3].

Картины Куинджи, посвящённые Крыму, завораживают зрителя. На полотнах автор передаёт очень точно и живо атмосферу, которой пропитана природа полуострова. В этих работах художник воздушную среду не изображает, он показывает зрителю пространство, используя контрастные сочетания палитры. Благодаря этому, зритель, глядя на полотно, чувствует, что он сам находится посреди прекрасного пейзажа, изображённого на картине^[4].

Искусствоведы отмечают, что крымская природа, которую Архип Иванович очень любил и изображал на полотнах ярко и точно, полностью передавая зрителю настроение и атмосферу, способствовала формированию и развитию его уникальной художественно-стилевой системы в качестве живописца-пейзажиста, другими словами «из певца просторов он, можно сказать, стремился сделаться певцом Космоса». Своими работами, посвящёнными полуострову, Куинджи открыл путь новой образной системе, на которой базировался новый художественно-стилевой модус неоромантизма XX века^[5].

Собратья по кисти считали, что Архип Куинджи был гениальным живописцем-пейзажистом, поскольку обладал величайшим талантом, способным передавать на полотно естественную и живую игру палитры и света.

«В сфере пейзажной живописи Куинджи был гениальный художник… Свет — очарование и сила света, его иллюзия — были его целью. Конечно, вся суть этого явления заключалась в самом Куинджи, в его феноменальности, личной врождённой оригинальности. Он слушал только своего гения-демона. Но гений его был в полной гармонии с общим брожением, и он инстинктивно сливался с общей пульсацией новых требований и от искусства. Общее настроение интеллигенции того времени… жаждало во всём новых откровений; время было бурное… И в нашем искусстве ощущалось страстное желание нового вида, новой дороги. … Настроение ожидания созрело. И в половине семидесятых годов, как серп молодого месяца, впервые заблестел на нашем небе новый гений…», — писал Илья Репин^[2].

Уникальность Куинджи, как живописца, отмечал Иван Крамской, считая, что Архип Иванович был необыкновенно чувствителен к малейшим изменениям палитры.

«У нас в России до Куинджи никто не был так чувствителен к весьма тонкой разнице близких между собою тонов и, кроме того, никто не различал в такой мере, как он, какие цвета дополняют и усиливают друг друга», — писал Крамской^[2].