Фултонская речь

Международная обстановка после Второй мировой войны была запутанной и неопределённой. Формально антигитлеровская коалиция сохраняла своё существование. На практике же обнаруживались всё более углублявшиеся противоречия между СССР и его западными партнёрами. И. В. Сталин претендовал на первенствующую роль, постоянно подчёркивая, что как главный победитель нацизма и наиболее пострадавшая от него страна СССР имеет больше прав в решении вопросов послевоенного устройства, особенно в Европе и Азии. Шло активное расширение коммунистического влияния в странах Восточной Европы и Юго-Восточной Азии, а также рост авторитета коммунистов в странах Западной Европе. В Греции шла гражданская война между коммунистами и антикоммунистическими силами. СССР предъявил территориальные претензии к Турции и затягивал вывод войск из Ирана. Когда Черчилль произносил свою речь, кризис достиг высшего накала, и президент Г. Трумэн даже грозился применить ядерное оружие. В штабе генерала Д. Эйзенхауэра был даже подготовлен план «Тоталити» — первый из американских планов войны с СССР (в Англии эти разработки начались по инициативе Черчилля ещё весной 1945 года — см. Операция «Немыслимое»).

В то же время на Западе в широких массах, а также в либеральных и социалистически настроенных кругах сохранялась уверенность, что дружественные и союзнические отношения с СССР, сложившиеся во время войны, можно будет сохранять и дальше. Претензии СССР в этих кругах рассматривали как законную заботу о собственной безопасности, а также необходимость компенсации за страдания и жертвы, понесённые советскими людьми во время войны.

Черчилль, будучи последовательным антикоммунистом, относился к этим тенденциям с большим недовольством. Он понимал, что Великобритания, бывшая до войны главной европейской державой, больше таковой не является. Страны Западной Европы, разорённые войной и сами находящиеся под сильным коммунистическим влиянием, не смогут эффективно противостоять экспансии СССР. Остановить Советский Союз, по мнению политика, могли только США, наименее пострадавшие от войны и обладавшие в то время монополией на ядерное оружие. Неспроста свою первую внешнеполитическую речь в качестве лидера оппозиции в ноябре 1945 года Черчилль посвятил «важным проблемам наших отношений с Соединёнными Штатами».

В историографии долгое время бытовало мнение, что именно Черчилль ввёл в оборот термин «железный занавес» и впервые употребил выражение «холодная война». Современные исследования показывают, что словосочетание «железный занавес» встречается в европейской литературе с XIX века (в том числе в романе Герберта Уэллса «Пища богов», публицистике Василия Розанова), а также широко использовалось в нацистской Германии в последние годы Второй мировой войны; заслуга Черчилля состоит в том, что он сделал этот образ общеизвестным. Выражение «холодная война» принадлежит Джорджу Оруэллу, который ввёл его в публицистику в 1945 году; в фултонской речи этот термин не употребляется^[2].

Основные тезисы, изложенные в речи, Черчилль вынашивал с 1943 года. Как пишет в книге «Ялта-1945. Начертания нового мира» Н. А. Нарочницкая, ещё до Крымской конференции Сталину положили на стол основные разработки послевоенных планов Черчилля. Зиму 1945—1946 года Черчилль, по советам врачей, проводил в США. Ещё в декабре он в принципе принял приглашение Вестминстерского колледжа прочитать лекцию о «международных отношениях». Фултон был родиной президента Трумэна и предметом его патриотических чувств. Черчилль выставил условие, что Трумэн должен сопровождать его в Фултон и присутствовать при речи.

4 марта Черчилль и Трумэн сели в специальный поезд и 5 марта прибыли в Фултон, где Черчиллю была устроена триумфальная встреча.

В поезде Черчилль окончательно дописал и отредактировал текст своей речи, занимавший 50 листов небольшого формата. Текст он передал Трумэну, который назвал речь «превосходной»: по его выражению, «хотя она и вызовет суматоху, но приведёт только к положительным результатам». При этом официально Трумэн никак не выразил отношения к мыслям и призывам Черчилля: Черчилль как частное лицо имел большую свободу действий, Трумэн же оставлял за собой возможность в случае чего откреститься от содержания речи, приписав её частному мнению Черчилля. В этом смысле Фултонская речь носила отчётливо провокационный характер, будучи рассчитана на зондирование и возбуждение общественного мнения.

В названии речи Черчилля обыгрывается английский фразеологизм «sinews of war», означающий средства для ведения войны (буквально «сухожилия войны»), в котором слово «война» заменено на слово «мир». Первоначальным же вариантом названия был «Мир во всём мире» (англ. World peace). Так, 14 февраля Черчилль написал Макклуеру:

Я боюсь, что ещё не пришёл к окончательному заключению по поводу названия речи, но думаю, что возможно это будет «Мир во всём мире» (World peace).

В начале Фултонской речи Черчилль констатировал, что отныне «Соединённые Штаты находятся на вершине мировой силы». «Это — торжественный момент американской демократии», но и крайне ответственное положение. Противостоят им два главных врага — «война и тирания». Объединённые Нации не смогли защитить мир, и поэтому было бы «преступным безумием» поделиться с ними секретом ядерной бомбы, которым пока владеют США, Англия и Канада. Чтобы стать реальным гарантом мира, Объединённые Нации должны иметь собственные вооружённые силы — в первую очередь, воздушные — сформированные на международной основе. «Я, — сказал Черчилль, — хотел видеть эту идею реализованной после первой мировой войны и считаю, что это нужно осуществить немедленно».

Далее Черчилль сказал:

Мы не можем закрыть глаза на то, что свободы, которые имеют граждане в США, в Британской империи, не существуют в значительном числе стран, некоторые из которых очень сильны. В этих странах контроль над простыми людьми навязан сверху через разного рода полицейские правительства до такой степени, что это противоречит всем принципам демократии. Единственным инструментом, способным в данный исторический момент предотвратить войну и оказать сопротивление тирании, является «братская ассоциация англоговорящих народов». Это означает особые отношения между Британским содружеством и Империей и Соединёнными Штатами Америки.

Во второй части речи Черчилль перешёл к анализу ситуации в Европе и Азии. Он открыто назвал Советский Союз причиной «международных трудностей»:

Тень упала на сцену, ещё недавно освещённую победой Альянса. Никто не знает, что Советская Россия и её международная коммунистическая организация намерены делать в ближайшем будущем и есть ли какие-то границы их экспансии. Я очень уважаю и восхищаюсь доблестными русскими людьми и моим военным товарищем маршалом Сталиным… Мы понимаем, что России нужно обезопасить свои западные границы и ликвидировать все возможности германской агрессии. Мы приглашаем Россию с полным правом занять место среди ведущих наций мира. Более того, мы приветствуем или приветствовали бы постоянные, частые, растущие контакты между русскими людьми и нашими людьми на обеих сторонах Атлантики. Тем не менее моя обязанность, и я уверен, что и вы этого хотите, изложить факты так, как я их вижу сам.

Как Черчилль видел эти факты, он изложил в основном абзаце речи:

От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике, через весь континент, был опущен «железный занавес». За этой линией располагаются все столицы древних государств Центральной и Восточной Европы: Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, Бухарест и София, все эти знаменитые города с населением вокруг них находятся в том, что я должен назвать советской сферой, и все они, в той или иной форме, объекты не только советского влияния, но и очень высокого, а в некоторых случаях и растущего контроля со стороны Москвы… Коммунистические партии, которые были очень маленькими во всех этих восточноевропейских государствах, были выращены до положения и силы, значительно превосходящих их численность, и они стараются достичь во всём тоталитарного контроля.

Опасность коммунизма, заявил Черчилль, растёт везде, «за исключением Британского содружества и Соединённых Штатов, где коммунизм ещё в младенчестве». Он сказал, что «в большом числе стран, далёких от границ России, во всём мире созданы коммунистические „пятые колонны“, которые работают в полном единстве и абсолютном послушании в выполнении директив, получаемых из коммунистического центра».

Вспоминая конец первой мировой войны, Черчилль напомнил, что в те дни были уверенность и большие надежды, что время войн навсегда прошло. Но сейчас он не чувствует такой уверенности и таких надежд. Однако, сказал Черчилль, «я отвергаю идею, что новая война неотвратима… Я не верю, что Советская Россия жаждет войны. Она жаждет плодов войны и неограниченного расширения своей власти и идеологии». И далее: «Из того, что я видел во время войны в наших русских друзьях и соратниках, я заключаю, что ничем они не восхищаются больше, чем силой, и ничего они не уважают меньше, чем слабость, особенно военную слабость. Поэтому старая доктрина баланса сил ныне неосновательна».

Черчилль подчеркнул:

Никогда не было в истории войны, которую было бы легче предотвратить своевременным действием, чем ту, которая только что опустошила огромную область на планете. Такой ошибки повторить нельзя. А для этого нужно под эгидой Объединённых Наций и на основе военной силы англоязычного содружества найти взаимопонимание с Россией. Тогда главная дорога в будущее будет ясной не только для нас, но для всех, не только в наше время, но и в следующем столетии.

Бывший (и будущий) премьер-министр Великобритании лишь по разу использовал слова «Британия» и «Великобритания». Зато «Британское содружество и Империя» — шесть раз, «англоговорящие народы» — шесть раз, «родственные» — восемь, чем подчёркивалось, что вопрос в Фултонской речи ставился не о национальных интересах Англии, а об интересах всего англоговорящего мира.

Хотя Черчилль приезжал в США как частное лицо, многие исследователи рассматривают его выступление в Фултоне как один из символических стартов холодной войны. Использовав образ «железного занавеса», опустившегося от Штеттина до Триеста, он фактически зафиксировал разделение Европы на зоны влияния СССР и западных держав и призвал к политике сдерживания Советского Союза^[3].

Реакция на речь на Западе оказалась крайне противоречивой. Значительная часть либеральной и левой прессы обвиняла Черчилля в разжигании новой войны, а в британском парламенте 93 лейбориста внесли проект резолюции с осуждением бывшего премьера как подстрекателя к военному конфликту. В то же время для консервативно настроенных кругов в Великобритании и США выступление стало важным аргументом в пользу жёсткой линии в отношении Москвы и идейным обоснованием будущей политики сдерживания. Несмотря на то что присутствовавший на выступлении президент США Гарри Трумэн публично отстранился от наиболее резких оценок Черчилля, его речь способствовала консолидации западных элит вокруг курса на противодействие коммунизму и подготовила почву для провозглашения доктрины Трумэна, реализации плана Маршалла и создания НАТО в 1949 году^[4].

Советское руководство отреагировало на фултонское выступление очень быстро. Уже через несколько дней в центральной прессе появились статьи академика Е. В. Тарле и редакционные комментарии, в которых политика Великобритании представлялась как продолжение традиционной экспансионистской линии Лондона. Полный текст речи в СССР не публиковали, однако её основные положения были подробно пересказаны в сообщении ТАСС от 11 марта 1946 года^[5].

Кульминацией советской реакции стало интервью И. В. Сталина газете «Правда» 14 марта 1946 года. Сталин сопоставлял Черчилля с Гитлером, обвинял его в провозглашении расовой теории «англосаксонского превосходства» и истолковывал фултонскую речь как прямой призыв к войне против СССР.

Обвинения Черчилля в «англосаксонском расизме» и подготовке агрессии против СССР закрепились в советской пропаганде конца 1940‑х — начала 1950‑х годов и активно использовались в идеологических кампаниях, в том числе против учёных‑филологов, специализировавшихся на английском языке^[6].