Наррация

Концептуальной основой понятия «наррация» в современном литературоведении служит трёхчастное разграничение, предложенное Жераром Женеттом в «Дискурсе рассказа» (фр. Discours du récit, 1972, в составе сборника «Фигуры III»). Историей Женетт называет означаемое, содержание нарратива — цепь событий, персонажей, их действия и обстоятельства в их логической и хронологической последовательности, то есть «совокупность событий, реальных или вымышленных, составляющих предмет данного дискурса»^[1]. Повествование — это означающее, «повествовательное высказывание, устное или письменное, принимающее на себя рассказ о событии»^[1], то есть текст нарратива в его знаковом, дискурсивном измерении. Наррация (фр. narration) — «порождающий повествовательный акт» вместе с совокупностью реальных или вымышленных условий его осуществления, производящая инстанция нарратива. Таким образом, повествование существует «благодаря связи с историей, которую оно излагает, и благодаря связи с наррацией, которая его порождает»^[2]; наррация — не текст и не содержание, но акт, связывающий оба уровня в единое коммуникативное целое.

Вольф Шмид в «Нарратологии» разворачивает и уточняет женеттовскую схему, вводя четыре уровня нарративного конструирования. Первый — происшествия (нем. Geschehen), совокупность всего, что произошло или могло произойти в фиктивном мире. Второй — история (нем. Geschichte), отобранные и упорядоченные происшествия, наделённые нарративной значимостью. Третий — собственно наррация (нем. Narration), организация истории в повествовательный текст посредством конкретной повествующей инстанции (нарратора), её точки зрения и нарративных стратегий. Четвёртый — презентация наррации (нем. Präsentation der Narration), конкретная вербальная и стилистическая оформленность текста, его «поверхностный» уровень, непосредственно воспринимаемый читателем^[3]. В этой модели наррация занимает третий уровень: она «переводит» историю в конкретное повествование с определённым нарратором, точкой зрения и темпоральной организацией, представляя собой, по определению Шмида, «конфигурацию нарратора, его точки зрения и временных отношений между нарративными инстанциями»^[4].

В. И. Тюпа в монографии «Нарратология как аналитика повествовательного дискурса» (2001) предлагает понимать наррацию как «особую интенцию говорящего или пишущего субъекта дискурса». Нарративная интенциональность, по Тюпе, состоит в связывании двух событий — референтного (поведываемого, свидетельствуемого) и коммуникативного (самого свидетельствования как события) — в единство художественного произведения в его событийной полноте^[5]. Тюпа особо подчёркивает бахтинское измерение наррации: ни фабульное происшествие, ни одна лишь текстопорождающая речь сами по себе не образуют художественного произведения — только нарративный акт связывает их в эстетически завершённое целое^[6].

Шломит Риммон-Кенан в «Нарративной прозе» (англ. Narrative Fiction, 1983) строит трёхчастную модель, несколько отличную от женеттовской: история (англ. story) — текст (англ. text) — наррация (англ. narration). Принципиальное различие в том, что у Риммон-Кенан «текст» — это именно вербально организованный текст, тогда как наррация понимается как «действие или процесс рассказывания», включающий коммуникативную ситуацию, нарратора и нарратэ (адресата повествования)^[7]. Эта модель оказала значительное влияние на нарратологию в русскоязычной рецепции через работы Шмида и Н. Д. Тамарченко.

Одна из существенных трудностей в освоении понятия «наррация» — наличие широкого круга терминологически близких или пересекающихся понятий, разграничение которых обязательно при строгом анализе. В зависимости от научной школы, языка и методологической установки одни и те же явления могут обозначаться различными терминами, а один и тот же термин — употребляться в разных значениях.

«Нарратив» — наиболее широкое из смежных понятий: в расширительном употреблении оно обозначает любое повествовательное произведение или высказывание, обладающее событийной структурой. У Женетта термин récit закреплён именно за повествованием как текстуальным целым (означающим), histoire является его означаемым, а narration — производящим актом; таким образом, «нарратив» как récit — это текст, тогда как наррация — действие, его порождающее^[8]. В более широком постструктуралистском словоупотреблении, особенно в англоязычной традиции, слово narrative нередко охватывает все три уровня женеттовской модели, включая наррацию; эту понятийную амбивалентность Шмид специально оговаривает, разграничивая «нарратив» как совокупное произведение и «наррацию» как один из его уровней^[9].

В русской традиции «повествование» — наиболее устоявшийся эквивалент европейских нарратологических концептов, однако его семантика неоднородна. В широком смысле это синоним «нарратива» в целом, то есть эпического произведения как такового; в более узком — функциональный эквивалент именно женеттовского récit, то есть нарративного текста как знаковой формы. В последнем значении оно употребляется, например, у Н. Д. Тамарченко, где повествование описывается как одна из трёх сторон нарративного целого, включающего также историю и нарративный акт (наррацию)^[10]. Следовательно, в строгом употреблении «наррация» и «повествование» не синонимы: наррация — акт, событие, процесс; повествование — текст, результат этого акта.

«Рассказывание» — нейтральный общелитературный синоним наррации в процессуальном значении. Оба слова могут обозначать акт передачи событий нарратором, но «рассказывание» тяготеет к непосредственному речевому акту (особенно устному), тогда как «наррация» сохраняет теоретическую нейтральность по отношению к устной или письменной модальности и акцентирует формальную сторону — субъектность, темпоральность и коммуникативную структуру акта. В отечественной традиции Б. О. Корман и Б. А. Успенский использовали термин «повествователь», близкий «нарратору», и описывали его функции в рамках «системно-субъектного метода», не вводя специального термина для акта наррации^[11].

«Дискурс» в нарратологическом применении обозначает способ рассказывания в противопоставлении содержанию (histoire). У Ц. Тодорова «дискурс» и «история» образуют базовую бинарную оппозицию нарратива: история отвечает на вопрос «что рассказывается?», дискурс — «как рассказывается?»^[12]. Наррация оказывается ближе к дискурсу, но не тождественна ему: дискурс — формальное измерение текста (порядок, длительность, частота событий, голос, фокализация), тогда как наррация — исток, производящая инстанция этого дискурса.

«История» (histoire) — денотативное содержание нарратива, то, «что» рассказывается, в отличие от наррации как «акта» рассказывания. Это различие восходит к оппозиции «фабула — сюжет» в русском формализме: у В. Шкловского и Б. Томашевского фабула — хронологически-причинная цепь событий, сюжет — их художественная компоновка. Соотношение этих пар не тождественно, но типологически близко (история — фабула, нарратив или дискурс — сюжет); самой же наррации формалисты отдельно не концептуализировали, и этот пробел восполнил французский структурализм, введя наррацию как самостоятельный аналитический уровень^[13].

«Нарративность» — свойство текста быть нарративным, то есть излагать событийно организованную историю. У Шмида различаются широкое и узкое понятия нарративности: широкое (структуралистское) предполагает лишь наличие изменения состояния (события) в изображаемом мире, узкое (классическое) требует, кроме того, наличия опосредующей нарраторной инстанции^[14]. В отличие от нарративности, наррация — не свойство, а акт: нарративность характеризует произведение, наррация — производящую его деятельность субъекта.

Понятие повествовательного акта имплицитно присутствовало уже в аристотелевской «Поэтике», где разграничивались мимесис (подражание) и диегезис (повествование): диегезис предполагает, что поэт «рассказывает от своего имени», не перевоплощаясь в персонажа^[15]. В риторической традиции Цицерона и Квинтилиана narratio обозначало самостоятельную часть судебной речи — изложение фактических обстоятельств дела, следующее за exordium (вступлением) и предшествующее confirmatio (доказательству)^[16].

Систематическая разработка понятия началась в рамках нарратологии, сложившейся в 1960—1970-е годы во французском структурализме. Цветан Тодоров, Ролан Барт и Клод Бремон предложили первые структурные модели нарратива, разграничив «историю» и «дискурс»^[17]. Именно Женетт в «Дискурсе рассказа» (1972) впервые выделил наррацию как самостоятельный третий уровень — в отличие от истории и повествования, — придав этому понятию терминологическую чёткость^[18]. В «Новом дискурсе рассказа» (Nouveau discours du récit, 1983) он уточнил ряд формулировок, отвечая на критику Риммон-Кенан и Мике Бал^[19].

В немецкоязычной традиции Франц Штанцель разрабатывал понятие «повествовательной ситуации» (Erzählsituation), акцентируя типологию нарратора и его отношение к рассказываемому миру, однако специально не вычленяя наррацию как уровень^[20]. Синтез немецкой и французской традиций осуществил Вольф Шмид, чья «Нарратология» стала важнейшим посредником между западноевропейской нарратологической наукой и русскоязычным литературоведением; именно после её выхода (2003) термин «наррация» в женеттовском смысле прочно утвердился в русском академическом обороте, наряду с переводами работ Женетта и Тодорова^[21].

В отечественной традиции близкие проблемы разрабатывались в рамках «теории автора» Б. О. Кормана и «поэтики композиции» Б. А. Успенского^[22]. М. М. Бахтин в теории «слова в романе» заложил концептуальные основы понимания полифонического нарративного акта, рассматривая высказывание как диалогическое событие^[23]. Систематическое введение нарратологической терминологии, включая наррацию в женеттовском смысле, осуществлялось в работах В. И. Тюпы и Н. Д. Тамарченко в 1990—2010-е годы.

В практике нарратологического анализа понятие «наррация» используется для описания нескольких аспектов повествования. Во-первых, оно характеризует временну́ю позицию нарратора относительно рассказываемых событий: наррация может быть последующей (рассказ после события), одновременной, предшествующей (предсказание) или вставной, когда нарратор прерывает историю, чтобы рассказать о самом акте рассказывания. Классическим примером рефлексии над собственным актом наррации служит «В поисках утраченного времени» Пруста, где нарративный акт одновременно становится и предметом изображения^[24].

Во-вторых, понятие описывает субъекта наррации (нарратора) — его диегетический статус, степень выявленности, надёжность и тип фокализации. Так, в «Герое нашего времени» Лермонтова система нарраторов организована по принципу последовательного обрамления (путешественник, Максим Максимыч, Печорин в «Журнале»), что образует сложную многоуровневую наррацию^[25].

В-третьих, анализируется адресат наррации (нарратэ) — тот, к кому обращён нарративный акт. Введённое Тодоровым понятие narrataire (нарратэ) обозначает фиктивного адресата, отличного от имплицитного читателя^[12]; так, в «Станционном смотрителе» Пушкина путешественник выступает адресатом вторичного нарратора — Самсона Вырина. Наконец, особый интерес представляют метанарративные элементы — моменты, когда нарратор тематизирует сам акт рассказывания, как Аркадий Долгорукий в «Подростке» Достоевского, неоднократно обращающийся к проблеме полноты и достоверности собственной наррации^[26].

Ряд исследователей указывал на терминологическую нечёткость в разграничении «нарратива», «дискурса», «повествования» и «наррации» в переводной литературе. С. Н. Зенкин обращал внимание на то, что французское récit в женеттовском значении нередко переводится на русский и как «повествование», и как «нарратив», и как «рассказ», что затрудняет точное разграничение уровней^[27].

С конца 1980-х — начала 1990-х годов в гуманитарных науках утверждается так называемый «нарративный поворот»: понятие наррации и нарратива выходит за пределы поэтики и применяется в историографии (Х. Уайт), психологии (Дж. Брунер), социологии и когнитивных науках. Хейден Уайт в «Метаистории» (Metahistory, 1973) показал, что историографический текст структурируется теми же нарративными механизмами, что и литературный, в том числе посредством специфической наррации^[28].

Постструктуралистский тезис Р. Барта о «смерти автора» (La Mort de l’auteur, 1967) поставил под вопрос традиционное соотношение «автор — нарратор — наррация»: если автор «умирает» в момент рождения текста, кто является субъектом наррации? Этот вопрос породил обширную дискуссию об «имплицитном авторе» (У. Бут), «абстрактном авторе» (В. Шмид) и статусе нарраторской инстанции как условно-фиктивного, а не реального субъекта^[29][30].

Моника Флудерник в «К „естественной“ нарратологии» (Towards a «Natural» Narratology, 1996) подвергла критике структуралистские модели наррации за чрезмерный формализм и предложила когнитивный подход, в котором наррация понимается как когнитивный процесс, укоренённый в естественном языке и человеческом опыте; в этом подходе нарративность оказывается не структурным, а антропологическим свойством^[31].

В лингвистике нарративный режим противопоставляется описательному и аргументативному режимам дискурса: Э. Бенвенист разграничил «историческое повествование» (récit historique), использующее формы 3-го лица без актуального говорящего, и «речь» (discours), предполагающую личностного высказывателя, — разграничение, повлиявшее на нарратологическое понимание субъекта наррации^[32]. В семиотике наррация исследуется как один из фундаментальных режимов знакопорождения: А.-Ж. Греймас и Парижская семиотическая школа рассматривали нарративный акт как структуру нарративных трансформаций, управляемых актантной моделью^[33]. В историографии понятие наррации обозначает нарративное измерение исторического дискурса: П. Рикёр в «Времени и рассказе» (Temps et récit, 1983—1985) показал, что историческое и литературное повествования объединены общей темпоральной структурой, а нарративный акт является способом конфигурирования человеческого опыта времени^[34].