Смерть автора

Эссе Барта было впервые опубликовано на английском языке в американском мультимедийном журнале Aspen, № 5-6 (1967) в переводе, выполненном редакцией журнала; французский оригинал вышел в 1968 году в журнале Manteia, № 5^[1]. В 1977 году эссе вошло в составленный и переведённый Стивеном Хитом сборник Image-Music-Text (Лондон: Fontana), благодаря чему приобрело широкую международную известность^[2].

Текст создавался в период острой полемики вокруг «новой критики»: в 1966 году Барт опубликовал эссе «Критика и истина» (фр. Critique et Vérité), где отстаивал право структуралистской критики против позиций «университетской критики» (Р. Пикар и др.), апеллировавшей к авторскому авторитету и биографической достоверности^[3]. Эссе «Смерть автора» стало концептуальным развитием этой полемики и одновременно — манифестом, обозначившим переход Барта от структурализма к постструктурализму. По оценке М. Мориарти, «„Смерть автора“ является кульминацией бартовской критики идеологии института Литературы с его двумя основными опорами: мимесисом и автором», однако «по своему стилю и концептуализации статуса письма и теории она явно отмечает разрыв со структуралистской фазой»^[4].

Непосредственным критическим фоном концепции служит биографический метод в литературоведении, разработанный французским критиком Шарлем Сент-Бёвом (1804—1869). В своих «Литературных портретах» (фр. Portraits littéraires, т. 1-3, 1844—1852) Сент-Бёв утверждал, что для понимания произведения необходимо детально изучить биографию, психологию и социальное окружение его создателя — исходя из позитивистского убеждения, что произведение есть прямое выражение личности автора^[5].

Критику биографизма Сент-Бёва в литературе предваряет Марсель Пруст: в незавершённом сборнике эссе «Против Сент-Бёва» (фр. Contre Sainte-Beuve, написан ок. 1895—1900, опубликован посмертно в 1954 году) Пруст доказывает несводимость художественного «я» к биографическому субъекту автора^[6]. Американские «новые критики» У. К. Уимсатт и М. Бёрдсли в статье «Интенциональная ошибка» (англ. The Intentional Fallacy, 1946; переработана 1954) провозгласили намерение автора «ни доступным, ни желательным стандартом для суждения об успехе литературного произведения»^[7] — однако в рамках имманентного анализа текста, без постструктуралистской радикализации.

Особое место в предыстории занимает Морис Бланшо: в «Пространстве литературы» (фр. L'Espace littéraire, 1955) он разрабатывал идею «нейтрального» письма как пространства, где авторский субъект рассеивается в самом акте высказывания^[8]. Влияние Бланшо на Барта признаётся в исследовательской литературе как непосредственное.

Барт открывает эссе анализом пассажа из «Сарразина» Бальзака, где описывается переодетый в женщину кастрат: повествование «принадлежит» одновременно Бальзаку-человеку, Бальзаку-романтику, «вечной мудрости» и «романтической психологии» — единственного автора как инстанции смысла не существует. Из этого Барт выводит исторический тезис: «фигура автора принадлежит новому времени»; она формировалась европейской культурой по мере того, как «с окончанием средних веков» общество стало придавать ценность «личностному» авторитету писателя^[9].

Ключевые положения эссе образуют взаимосвязанную аргументацию.

Во-первых, акт письма уничтожает всякое понятие об «источнике» и «голосе»: «письмо есть изначально обезличенная деятельность», в которой «говорит язык, а не автор»^[9]. Говорящий субъект письма — не биографическая личность, а языковая функция.

Во-вторых, Барт вводит оппозицию Автор — Скриптор (фр. scripteur). Традиционный «Автор» понимается как субъект, предшествующий тексту, «питающий» его из глубины личного опыта и замысла. «Скриптор», напротив, рождается «одновременно с текстом», не располагает бытием, предшествующим или превышающим письмо, и не является «субъектом, по отношению к которому книга была бы сказуемым»^[9]. Выбором слова scripteur, намеренно не совпадающего с фр. auteur, Барт разрывает традиционную связь между «автором» и «авторитетом» (фр. autorité).

В-третьих, текст понимается как «многомерное пространство, где сочетаются и спорят друг с другом различные виды письма, ни один из которых не является исходным»; он «соткан из цитат, отсылающих к тысячам культурных источников»^[9]. Это положение непосредственно предваряет концепцию интертекстуальности, которую в то же время разрабатывала Юлия Кристева.

В-четвёртых, Барт формулирует центральный парадокс: «рождение читателя приходится оплачивать смертью Автора»^[9]. Читатель становится «пространством, в котором вписаны все до единой цитаты, из которых сделано письмо», тогда как единство текста «лежит не в его истоке, а в его назначении».

Эссе 1967/1968 года занимает промежуточное место между структуралистским и постструктуралистским этапами бартовской мысли. В структуралистский период — «Нулевая степень письма» (1953), «Мифологии» (1957), «Введение в структурный анализ повествовательных текстов» (1966) — Барт разрабатывал семиологию знаковых практик, сохраняя установку на научную систематизацию^[10].

Последовавшие работы — «S/Z» (1970), «От произведения к Тексту» (1971), «Удовольствие от текста» (1973) — развивают идеи «Смерти автора» в контексте постструктуралистской теории текстуальности. В «S/Z» понятие «Текст» (с заглавной буквы) противопоставляется понятию «произведение»: произведение замкнуто и конечно, текст открыт для бесконечного означивания^[11]. В эссе «От произведения к Тексту» Барт окончательно конституирует теорию текстуальности, предполагающей необратимое снятие авторской функции как инстанции смысла^[12]. Г. К. Косиков квалифицировал этот переход как движение «от представления о „множестве смыслов“, которые можно прочесть в произведении, к идее „множественного смысла“, образующего уровень Текста»^[13].

Примечательно, что сам Барт не был последователен в устранении авторского «я»: в «Ролан Барт о Ролане Барте» (фр. Roland Barthes par Roland Barthes, 1975) он обращается к автобиографическому письму, намеренно экспериментируя с границей между субъектом жизни и субъектом текста^[14].

Непосредственным академическим откликом на бартовское эссе стала лекция Мишеля Фуко «Что такое автор?» (фр. Qu'est-ce qu'un auteur?), прочитанная во Французском философском обществе в 1969 году и опубликованная в том же году^[15].

Фуко не провозглашает гибели автора, но переосмысляет его категорию в понятии «функции-автора» (фр. fonction-auteur): автор — не биографический индивид и не трансцендентный источник смысла, а «принцип классификации» дискурса, позволяющий группировать, ограничивать и санкционировать высказывания в рамках определённого порядка знания. Фуко выделяет четыре признака функции-автора: 1) её связь с юридическими и институциональными системами собственности и ответственности; 2) неравномерность её распределения по различным типам дискурса; 3) её конституирование через серию операций, а не через непосредственную атрибуцию; 4) способность порождать несколько «я» и позиций субъекта одновременно^[15].

Принципиальное различие позиций Барта и Фуко состоит в следующем: Барт провозглашает «смерть» автора как освобождение читателя в семиологическом смысле; Фуко проблематизирует, при каких исторических и дискурсивных условиях возникает и функционирует фигура автора, не ставя вопрос о её «смерти» в абсолютном смысле. По характеристике Антуана Компаньона, тезис Барта носит «манифестарный» характер, тогда как позиция Фуко — «аналитический»^[16].

Оппозицией к концепции «смерти автора» служит интенционализм в философии интерпретации, наиболее последовательно обоснованный американским литературоведом Э. Д. Хиршем в книге «Обоснованность интерпретации» (англ. Validity in Interpretation, 1967).^[17] Хирш утверждает, что «вербальный смысл» текста (в отличие от «значимости», зависящей от читательской ситуации) определяется волевым типом, воплощённым автором, и именно этот смысл является единственным нормативным основанием для различения правильных и неправильных интерпретаций. По Хиршу, упразднение автора ведёт к интерпретационному скептицизму и релятивизму: «если автор не определяет смысл произведения, то никто и ничто его не определяет»^[18].

Умберто Эко предложил более взвешенную трёхчастную модель в «Lector in fabula» (1979) и «Пределах интерпретации» (итал. I limiti dell'interpretazione, 1990): наряду с лат. intentio auctoris (намерение автора) и лат. intentio lectoris (намерение читателя) существует лат. intentio operis — «намерение произведения», интерпретационный потенциал, имплицитно заложенный в тексте и проверяемый когерентностью с другими его фрагментами^[19]. Концепция Эко позволяет избежать как авторского детерминизма, так и неограниченного читательского произвола.

В рамках герменевтической и рецептивно-эстетической традиции (Х.-Г. Гадамер, Х.-Р. Яусс, В. Изер) фигура автора не устраняется, а переосмысляется: смысл произведения рождается в «горизонте слияния» авторского и читательского горизонтов опыта. Эта традиция не принимает бартовского тезиса о смерти автора, однако и не возвращается к наивному биографизму.

Шон Бёрк в монографии «Смерть и возвращение автора: Критика и субъективность у Барта, Фуко и Деррида» (англ. The Death and Return of the Author, 1-е изд. — Edinburgh University Press, 1992; 3-е перераб. изд. — 1998) провёл детальный разбор постструктуралистских стратегий устранения автора, показав их внутреннюю противоречивость: «возвращение автора подразумевается с самого начала», поскольку «смерть автора» неизменно строится на «идеализированном представлении об авторстве»^[20].

Эндрю Беннетт в монографии «Автор» (англ. The Author, Routledge, 2005, серия «Новая критическая идиома») обобщил полувековую дискуссию об авторстве, констатировав, что современная теория литературы движется к признанию «напряжения» между авторским намерением и читательским производством смысла как продуктивной апории, а не разрешаемой дилеммы^[21].

Феминистские исследователи указали на внутреннее противоречие бартовской концепции в гендерном отношении. Нэнси Миллер в эссе «Аракнологии» (англ. Arachnologies, 1986) возражала, что «смерть автора» провозглашается в то самое время, когда женщины и представители маргинализованных групп только начинают приобретать авторский статус и голос; обезличивание автора тем самым лишает их только что обретённой субъектности и политической видимости.^[22] Тезис, дискутируемый в феминистской рецепции, состоит в том, что постструктуралистская «смерть субъекта» политически неравнозначна для разных социальных групп.

Аналогичное возражение было выдвинуто в афро-американской и постколониальной критике: деконструкция авторской субъективности, реализованная «смертью автора», представлялась неприемлемой для дискурсов, в которых заявление об авторстве является политическим актом сопротивления^[23].

В нарратологии вопрос об авторской инстанции разрабатывался через аппарат, принципиально отличный от бартовского. Жерар Женетт в «Повествовательном дискурсе» (фр. Discours du récit, 1972) последовательно разграничивает реального автора (фр. auteur réel), «подразумеваемого автора» (фр. auteur implicite, введён У. Бутом в «Риторике прозы», 1961) и нарратора как уровни повествовательной инстанции^[24]. Нарратологическая дифференциация инстанций обеспечивает аналитическую точность, которой бартовская концепция намеренно избегает в своём манифестарном порыве.

В семиотике «смерть автора» соотносится с тезисом Ч. С. Пирса о «неограниченном семиозисе»: знак отсылает к интерпретанту, который сам становится знаком, и этот процесс не имеет принципиального завершения. Применительно к тексту это означает бесконечную смысловую подвижность, исключающую единственно правильное «авторское» прочтение. Именно в этом ключе разрабатывает проблему Умберто Эко в «Отсутствующей структуре» (итал. La struttura assente, 1968) и последующих работах.

В конце XX — начале XXI веков бартовская концепция была широко применена к практикам пользовательского контента, вики-культуры и культуры ремикса^[25]. Эта рецепция, однако, нередко страдает упрощением: «смерть автора» в сетевой культуре трактуется как фактологическая анонимность или коллективное творчество, тогда как у Барта речь шла об онтологическом и семиологическом статусе авторской инстанции, а не о социологии производства текстов.

В России бартовское эссе было впервые переведено и опубликовано в 1989 году в сборнике «Избранные работы: Семиотика. Поэтика» в переводе С. Н. Зенкина, подготовленном под общей редакцией Г. К. Косикова^[9]. Косиков в предисловии охарактеризовал «Смерть автора» как переходный текст бартовского творчества, в котором намечена постструктуралистская переориентация всей семиологической программы^[26].

В последующие годы термин активно вошёл в отечественный академический обиход, однако нередко с размытым значением — как синоним любой «читательски ориентированной» интерпретации или как оправдание принципиального пренебрежения к авторскому замыслу. Авторы поэтического альманаха «Воздух» (2008) в ходе анкетирования зафиксировали это явление: «Идея „смерти автора“ — одна из многих неверно понятых в России. Ролан Барт имел в виду отказ от авторской монополии на источник смысла, возможность иных интерпретаций, то есть — увеличение многозначности текста. В России слишком многие поняли „смерть автора“ как отказ от индивидуальности стиля»^[27].

Антуан Компаньон в «Демоне теории» (фр. Le Démon de la théorie, Paris: Seuil, 1998; рус. пер. С. Н. Зенкина — М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2001), широко читаемом в России, дал развёрнутый критический разбор понятия «автор» как «демонического» элемента теории литературы, неустранимого при любой попытке систематизации^[28].

Концепция «смерти автора» оказала определяющее влияние на несколько поколений исследователей в области литературной критики, культурных исследований, семиотики и философии языка. Она стимулировала методологический сдвиг от ориентированных на автора подходов (биографизм, психоаналитическая критика) к ориентированным на текст и читателя — рецептивной эстетике, деконструкции, культурной критике. Вместе с тем критики концепции неоднократно указывали на её риторическое преувеличение («смерть» как манифестарная метафора) и на то, что она сама нуждается в авторе — Ролане Барте, — чьё имя неотделимо от её смысла.

В начале XXI века большинство литературоведческих и нарратологических подходов работают с «подразумеваемым автором», «эмпирическим автором» или «авторской функцией» как аналитическими инструментами, позволяющими дифференцировать уровни смысла без редукции к биографии^[29].

• Barthes R. La mort de l’auteur // Manteia. — 1968. — № 5. — P. 12-17.
• Barthes R. The Death of the Author // Aspen Magazine. — 1967. — № 5-6.
• Barthes R. Image-Music-Text / Essays selected and translated by S. Heath. — London: Fontana Press, 1977. — P. 142—148.
• Барт Р. Смерть автора / Пер. с фр. С. Н. Зенкина // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика / Сост., общ. ред. и вступ. ст. Г. К. Косикова. — М.: Прогресс, 1989. — С. 384—391.
• Барт Р. S/Z / Пер. с фр. под ред. Г. К. Косикова. — 2-е изд., испр. — М.: Эдиториал УРСС, 2001. — 232 с.
• Барт Р. От произведения к тексту / Пер. с фр. С. Н. Зенкина // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. — М.: Прогресс, 1989. — С. 413—423.
• Барт Р. Критика и истина / Пер. с фр. Г. К. Косикова // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. — М.: Прогресс, 1989. — С. 319—374.
• Фуко М. Что такое автор? / Пер. с фр. С. Табачниковой // Фуко М. Воля к истине. — М.: Касталь, 1996. — С. 7-46.
• Blanchot M. L’Espace littéraire. — Paris: Gallimard, 1955. (Рус. пер.: Бланшо М. Пространство литературы / Пер. с фр. Б. В. Дубина. — М.: Логос, 2002.)
• Wimsatt W. K., Beardsley M. C. The Intentional Fallacy // The Verbal Icon. — Lexington: University of Kentucky Press, 1954. — P. 3-18.
• Hirsch E. D. Validity in Interpretation. — New Haven; London: Yale University Press, 1967. — 287 p.
• Proust M. Contre Sainte-Beuve / Éd. P. Clarac. — Paris: Gallimard, 1971.

• Bennett A. The Author. — London; New York: Routledge, 2005. — 151 p. (New Critical Idiom).
• Burke S. The Death and Return of the Author: Criticism and Subjectivity in Barthes, Foucault and Derrida. — 3rd ed. — Edinburgh: Edinburgh University Press, 1998. — 222 p.
• Компаньон А. Демон теории: Литература и здравый смысл / Пер. с фр. С. Н. Зенкина. — М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2001. — 336 с.
• Косиков Г. К. Ролан Барт — семиолог, литературовед // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. — М.: Прогресс, 1989. — С. 3-45.
• Женетт Ж. Повествовательный дискурс // Женетт Ж. Фигуры: В 2 т. — М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1998. — Т. 2. — С. 60-280.
• Эко У. Пределы интерпретации / Пер. с ит. А. Миролюбовой. — СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2004. — 354 с.
• Постмодернизм: Энциклопедия / Сост. А. А. Грицанов, М. А. Можейко. — Минск: Интерпрессервис; Книжный Дом, 2001.
• Miller N. K. Arachnologies // The Poetics of Gender / Ed. N. K. Miller. — New York: Columbia University Press, 1986. — P. 270—295.
• Gates H. L. The Signifying Monkey. — New York: Oxford University Press, 1988.
• Potts J. The Near-Death of the Author: Creativity in the Internet Age. — Toronto: University of Toronto Press, 2022.
• Биографический метод // Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. — М.: Советская энциклопедия, 1962—1978. — Т. 1. — Стб. 619—621.