Чевенгур

Существуют различные интерпретации названия романа, которое, по ощущению его главного героя, «походило на влекущий гул неизвестной страны». Алексей Варламов говорил, что «о расшифровке этого топонима можно написать целую книгу»^[5]. По мнению Сергея Залыгина и Нины Малыгиной, оно связано со словами чева — ошмёток, обносок лаптя, и гур — шум, рёв, рык^[6]. Иную трактовку дают Геннадий Ковалёв и Олег Алейников, с учётом пристрастия той эпохи к разного рода революционным аббревиатурам: ЧеВеНГУР — Чрезвычайный военный непобедимый (независимый) героический укреплённый район^[7]. Иногда «пространство Чевенгура» локализуют на юге Воронежской и Белгородской областей^[8], а то и непосредственно в городе Богучар Воронежской области^[9].

Действие романа происходит где-то на юге России и охватывает период военного коммунизма и Новая экономическая политикаа, хотя реальные события и местность преображены в соответствии с логикой мифа.

Александр Дванов, главный герой романа, рано потерял отца, который утопился из любопытства перед загробной жизнью. Его приёмный отец Захар Павлович несколько напоминает отца писателя. Он изображён как труженик и философ. В то же время образ Александра отчасти автобиографичен. «В семнадцать лет Дванов ещё не имел брони под сердцем — ни веры в бога, ни другого умственного покоя…». Отправляясь «искать коммунизм среди самодеятельности населения», Александр встречает Степана Копёнкина — странствующего рыцаря революции, своеобразного Дон Кихота^[10], Дульсинеей^[11] которого становится Роза Люксембург. Копёнкин спасает Дванова от анархистов банды Мрачинского. Всюду, где появляется, Дванов спрашивает у крестьян: «А где же социализм-то?», но оказывается, что все понимают социализм по-разному.

Однажды герои романа услышали о месте, где «есть социализм» и отправились туда. Они оказались в своеобразном заповеднике коммунизма — городке под названием Чевенгур. Жители города уверены в ближайшем наступлении коммунистического Рая. Они отказываются трудиться (за исключением бессмысленных с рациональной точки зрения субботников), предоставляя эту прерогативу исключительно Солнцу; питаются подножным кормом, решительно осуществляют обобществление жён, жестоко расправляются с буржуазными элементами (любыми состоятельными людьми), уничтожая, подчёркивает Платонов, как их тело, так и душу. Революционным процессом в Чевенгуре руководят фанатик Чепурный, сводный брат Александра Прокофий Дванов «с задатками великого инквизитора», палач-романтик Пиюся и другие.

В конце концов, город подвергается нападению не то казаков, не то кадетов; в жестоком бою защитники коммуны выказывают себя как подлинные эпические герои и почти все гибнут. Уцелевший Александр Дванов на Росинанте Копёнкина (по кличке Пролетарская Сила) отправляется к озеру, где утопился его отец, входит в воду и воссоединяется с отцом. В живых остаётся только Прокофий, «плачущий на развалинах города среди всего доставшегося ему имущества»^[12].

Платонов в молодости увлекался идеями Николая Фёдорова, Александра Богданова, Василия Розанова, Константина. Циолковского, Альберта Эйнштейна, Зигмунда Фрейда, Владимира Вернадского, Александра Чижевского, Георгия Гурджиева и Отто Вейнингера, их идеи так пили иначе отражены в романе^[13]. Кроме того, в романе усматривают отражение теорий Томмазо Кампанеллы и Иоахима Флорского, мировоззрения крестьянских писателей 1920-х годов (Алексея Дорогойченко, Фёдора Панфёрова, Ивана Доронина, Петра Замойского). Среди возможных источников романа — пьеса «Победа над Солнцем» Алексея Кручёных и Велимира Хлебникова.

Роман построен таким образом, что допускает множество различных и даже полярно противоположных интерпретаций: от антикоммунистической: «революция — это приход к власти дураков»^[14] до необольшевистской: «оправдание послереволюционного ужаса дореволюционным»^[15][16]. С точки зрения Натальи Полтавцевой, роман может быть рассмотрен как «рассказ о крушении мифа о первотворении модели идеального государства»^[17][18]. Татьяна Дронова определяет содержание романа как «конгломерат» идеологем коммунизма и христианской апокалиптики^[2][19].

В образе главного героя, с присущими ему чистотой и целомудрием, отразились раздумья Платонова об Иисусе Христе. Многие мотивы и эпизоды «Чевенгура» напоминают о Евангелии^[20].

В письме к Максиму Горькому от 19 августа 1929 года, отправленному вместе с рукописью романа, Платонов говорит^[21]:

Жанровая природа «Чевенгура» Андрея Платонова является одной из сложных и дискуссионных проблем в платоноведении, что отражает синкретическую сущность самого произведения. Литературоведы определяют его через широкий спектр форм: как философский, идеологический или полифонический роман; мениппею; роман-миф, роман становления и роман-путешествие; трагическую утопию, народную эпопею или антиутопию^[22]. Ключевой дискуссионной осью остается определение романа в парадигме утопического мышления, при этом современный научный консенсус склоняется к тому, что «Чевенгур» — не каноническая утопия, а уникальный метаутопический эксперимент, художественное исследование генезиса, структуры и неизбежного распада утопической мечты.

Доминантой жанровой структуры признаётся утопия, однако её воплощение лишено дидактической прямолинейности. Платонов подвергает утопическую модель сложной трансформации и проверке на жизнеспособность, что погружает повествование в стихию трагедии. Эта «трагическая утопия» (термин В. Свительского) исследует катастрофический разрыв между утопическим проектом и неумолимым материалом реальности. Идейные истоки чевенгурского эксперимента разнообразны и образуют несколько смысловых пластов. Прежде всего, это научно-технократический утопизм, связанный с идеями А. А. Богданова (теоретика Пролеткульта) о переустройстве мира силами пролетарской науки, что роднит «Чевенгур» с ранними технократическими утопиями Платонова. Глубинной основой является философия русского космизма, и в первую очередь учение Н. Ф. Фёдорова о «Общем деле» преодоления смерти и воскрешения предков. Для чевенгурцев главным становится не социальное переустройство само по себе, а «бытие духа», экзистенциальная победа над смертью. Третий, не менее важный пласт — народно-религиозный хилиазм (милленаризм). Исследователи (В. Варшавский, Х. Гюнтер, Л. Геллер) проводят прямые параллели между коммуной в Чевенгуре и эсхатологическими движениями, видя в романе продолжение традиций анабаптистов Мюнстера, чешских таборитов и русских крестьянских утопий о Беловодье. Коммунизм здесь трактуется как светская религия, «более совершенная форма несовершенного христианства», попытка построить тысячелетнее царство справедливости на основе заповеди любви к ближнему. Влияние работ А. В. Луначарского и К. Каутского о предшественниках социализма считается весьма вероятным.

Внутри романного пространства утопическая модель проходит через драматическую эволюцию. Изначальная, абстрактная «солнечная утопия», сконструированная большевиком Чепурным как законченный, статичный «рай на земле» и конец истории, быстро обнаруживает свою нежизненность, будучи оторванной от законов бытия. Её сменяет «лунная утопия» (по интерпретации Н. Хрящевой^[23]), связанная не с покоем, а с поиском, страданием, конкретным трудом и рефлексией. Она воплощается в фигуре искателя-практика Александра Дванова и в мудрости странников-«прочих», чьё сознание, рождённое опытом пограничного выживания, выступает «онтологическим коррективом» для любой умозрительной схемы. Однако и эта динамическая модель оказывается трагически неосуществимой в столкновении со стихийной «машинальной силой жизни». Таким образом, платоновская утопия предстаёт как «процессуальная» или «кинетическая» (по Х. Гюнтеру^[24]), находящаяся в вечном становлении и одновременном распаде.

Особое, фундаментальное измерение этой утопии раскрывается на уровне языка. Как сформулировал И. Бродский, утопия у Платонова терпит крах прежде всего в грамматике и синтаксисе. Своеобразная «окаменевшая» речь персонажей, стирающая границы между живым и неживым, конкретным и абстрактным, сама конструируют альтернативную реальность и одновременно демонстрируют её семантический коллапс. Идеологические формулы, будучи буквально восприняты и воплощены, выворачиваются наизнанку, обнажая свой абсурдный или ужасающий подтекст (например, в сцене расстрела «буржуев»). Таким образом, язык становится не только средством описания, но также «испытательным полигоном» для утопической мысли, местом её рождения, реализации и исчерпания.

«Чевенгур» — сложный синкретический роман, вобравший в себя черты строительного романа 1920-х годов, философского странствия, социальной сатиры и эпопеи. Он сознательно выстроен как исследовательский полигон, где сталкиваются формально-логическое, идеологическое мышление и живая, диалектическая, «онтологическая» реальность. Произведение Платонова является художественным исследованием природы утопического сознания, его глубинных архетипов в русской культуре и его обречённости на драматическое столкновение с неподатливой, трагической материей жизни, истории. Роман утверждает, что пространство для подлинной мысли и свободы открывается не в момент триумфа идеи, а в момент её краха, в осознании её принципиальной «не-местимости» в мире.

Платонов отправил первую редакцию произведения, повесть «Строители страны», главному редактору издательства «Молодая гвардия» Георгию Литвину-Молотову, который дал автору ряд указаний по доработке. В частности, он писал: «Нужно изменить приёмы: нельзя пользоваться всё время для развёртывания сюжета разговорами». Платонов прислушался к советам редактора. При включении повести «Строители страны» в структуру романа «Чевенгур» он внёс изменения в сюжет, а также сократил философские высказывания, сохранив их смысл, однако сам принцип повествования оставил неизменным^[2].

В 1928 году журнал «Красная новь» опубликовал отрывки из романа: «Происхождение мастера» в № 4 и «Потомок рыбака» в № 6; журнал «Новый мир» — рассказ «Приключение» в № 6.

Летом 1929 года писатель передал рукопись «Чевенгура» в издательство «Федерация», и ему отказали в публикации^[21].

19 августа 1929 года он отправил рукопись Максиму Горькому^[21]. В письме Платонову от 18 сентября 1929 года Горький дал следующий отзыв:

Вместе с тем Горький выразил большие сомнения в перспективах публикации книги: «Этому помешает анархическое ваше умонастроение, видимо свойственное природе вашего „духа“. Хотели вы этого или нет, — но вы придали освещению действительности характер лирико-сатирический, это, разумеется, неприемлемо для нашей цензуры»^[21]. Горький оказался прав. Несмотря на все старания Литвина-Молотова, роман, уже доведённый до стадии гранок, так и не был при жизни автора напечатан в полном объёме.

Отказалось печатать роман и издательство «Товарищество московских писателей». По воспоминаниям сотрудника издательства Ильи Шкапы, Платонов, забирая рукопись, в сердцах сказал:

Эх вы, жалкие люди! Вытащили у вас прямую кишку, прибили золотым гвоздём к столу и сказали: двигайтесь! Перестраховщики^[25].

Часть романа, повесть «Происхождение мастера» (составлена из опубликованных в 1928 году и доработанных фрагментов «Происхождение мастера» и «Потомок рыбака»), вышла в 1929 году в одноимённом авторском сборнике. Повесть «Происхождение мастера» — «в художественном отношении, быть может, самая совершенная часть романа»^[26].

Продолжение повести — фрагмент под названием «Путешествие с открытым сердцем» — было напечатано в «Литературной газете» в 1971 году (номер от 6 октября). В том же году журнал «Кубань» (№ 4) поместил ещё один фрагмент под названием «Смерть Копёнкина». В 1972 году в Париже был опубликован французский перевод романа (под названием «Сорные травы Чевенгура» (фр. Les herbes folles de Tchevengour) и с предисловием Михаила Геллера); в нём, однако, отсутствовал текст «Происхождения мастера». Итальянский перевод, опубликованный в том же году под названием «Деревня новой жизни» (итал. Villaggio della nuova vita), удостоился высокой оценки со стороны Пьера Паоло Пазолини.

Первой полной публикацией романа на Западе стала лондонская (1978). В СССР издание романа стало возможным лишь в годы перестройки: в 1988 году эту задачу выполнил журнал «Дружба народов» (№ 3—4); в том же году роман вышел отдельным изданием и в составе «Избранного».

• Платонов А. Чевенгур / Предисловие Михаила Геллера; в издательской обложке с рисунком В. Чекрыгина. — Париж: YMCA-Press, 1972. — 376 с. 19×13,2 см.
• Архив А. П. Платонова. Книга 2: Описание рукописи романа «Чевенгур». Динамическая транскрипция / Научное издание; ответственный редактор член-корр. РАН Н. В. Корниенко. — М.: ИМЛИ РАН, 2019. — 672 с., илл. — ISBN 978-5-9208-0590-4.

• фр. Les herbes folles de Tchevengour / trans. Cécile Lœb. — Paris: Stock, 1972; Tchevengour / trans. Louis Martinez. — Paris: Robert Laffont, coll. « Connaissance de l'Est », 1996.
• итал. Il villaggio della nuova vita / trans. Marija Olsuf'eva. — Arnoldo Mondadori, 1972; Da un villaggio in memoria del futuro / trans. Marija Olsuf'eva. — collana Letterature, Theoria, 1990; Čevengur / trans. Ornella Discacciati. — Einaudi, 2015.
• нем. Unterwegs nach Tschevengur / trans. Swetlana Geier. — Darmstadt, Neuwied: Luchterhand, 1973; Tschewengur / trans. Renate Landa. — Berlin: Volk und Welt, 1990; trans. Renate Reschke. — Berlin: Suhrkamp, 2018.
• швед. Don Quijote i revolutionen / trans. Sven Vallmark. — Stockholm: Norstedt, 1973; Tjevengur / trans. Kajsa Öberg Lindsten. — Ersatz, 2016.
• англ. Chevengur / trans. Anthony Olcott. — Michigan: Ardis / Ann Arbor, 1978.
• нидерл. Tsjevengoer / trans. Lourens Reedijk. — Amsterdam: Meulenhoff, 1988.
• фин. Tševengur / trans. Ulla-Liisa Heino. — SN-kirjat, 1990.
• болг. Чевенгур / trans. Симеон Владимиров. — София: Профиздат, 1990; София: „Дамян Яков“, 2005.
• польск. Czewengur / trans. J. Szymak-Reiferowa, I. Maślarz. — Białystok: Łuk, 1996.
• греч. Ταξίδι Με Ανοιχτή Καρδιά, Τσεβενγκούρ / trans. Πάνος Σταθόγιαννης. — Αθήνα: Λιβάνη «Νεα Συνορα», 1996.
• кит. 切文古尔镇 / trans. 古杨. — 漓江出版社, 1997.
• исп. Chevengur / trans. Vicente Cazcarra, Helena S. Kriukova. — Madrid: Cátedra, 2009.
• кат. Txevengur / trans. Miquel Cabal Guarro. — Collecció Mirmanda, Edicions de 1984, 2009.
• кор. 체벤구르 / trans. 윤영순. — 을유문화사, 2012.
• монг. Чевенгүр / trans. Ононгийн Чинбаяр. — Мөнхийн Үсэг, 2017.
• тур. Çevengur / trans. Günay Çetao Kızılırmak. — Metis Yayıncılık, 2017.
• порт. Tchevengur / trans. Maria Vragova, Graziela Schneider. — Ars et Vita, 2021.
• яп. チェヴェングール / trans. 工藤順, 石井優貴. — 作品社, 2022.