Она сидела на полу…

Стихотворение было создано не позднее апреля 1858 года^[1].

Вероятно, прототипом героини стихотворения стала вторая жена поэта Эрнестина Тютчева, которая уничтожила часть своей семейной переписки^[1][2][3]. Некоторые исследователи полагают, что оно посвящено Елене Денисьевой ― последней возлюбленной поэта, и включают его в «денисьевский цикл»^[4][5].

Впервые опубликовано в 1858 году в журнале «Русская беседа» (ч. II кн. 10, стр. 2). Вошло в сборник «Стихотворения Θ. Тютчева» 1868 года (М. : тип. А. И. Мамонтова)^[1][6][2].

Литературовед Наум Берковский, с одной стороны, отмечает в этом стихотворении небывалую в прежнем творчестве Тютчева близость к повседневности, бытовой зарисовке^[4]:

Она сидела на полу

И груду писем разбирала,

И, как остывшую золу,

Брала их в руки и бросала.

С другой стороны, он утверждает, что поэт никогда полностью не погружается в быт и повседневность. Так, уже со второй строфы стихотворения поэт неожиданно поднимается «к самым необыденным, высочайшим состояниям человеческой души, для которых нужны другие слова и другой способ изображения»^[4]:

Брала знакомые листы

И чудно так на них глядела —

Как души смотрят с высоты

На ими брошенное тело...

С помощью приёма сравнения («как остывшую золу», «как души смотрят с высоты») поэт дважды переносит бытовую ситуацию в метафизический план. В итоге перебирание старых писем превращается поэтом в символический фон чуда — воспарения души над телом, свидетелем которого становится лирический герой^[7].

Юрий Лотман рассматривает вертикальную организацию лирического сюжета: носитель речи стоит, а героиня сидит перед ним на полу. При этом душевная отрешённость героини как бы возвышает её, тогда как лирический герой в душе простирается перед ней: «Стоял я молча в стороне / И пасть готов был на колени…»^[8]. Конкретика времени и пространства в стихотворении размыта. Героиня разбирала письма в прошлом, и это прошедшее событие, с одной стороны, помещается в рамки давнего прошлого: «О, сколько жизни было тут, / Невозвратимо пережитой…», с другой — производит впечатление происходящего в настоящем: «И страшно грустно стало мне, / Как от присущей милой тени». Пространство ещё менее конкретно, оно обозначается словами «на полу», «в стороне»; в первой строфе героиня сидит на полу, во второй она словно взирает «с высоты»^[7].

В первой строфе возникает традиционный для русской поэзии XIX века (и введённый через сравнение) мотив сожжённых писем: письма, которые читает героиня, сравниваются с остывшей золой и становятся символом прожитой ею жизни и утраченной любви^[7][5]:

И сколько жизни было тут,

Невозвратимо пережитой —

И сколько горестных минут,

Любви и радости убитой…

Героиня, вспоминая о пережитых чувствах, не проживает их заново, но выглядит отрешённой от прошлого, которое кажется невозвратимым. Перебирание писем, словно остывшей золы, исследователь Анна Калашникова трактует как символическое расставание с жизнью. Затем этот мотив вновь возникает в образе покинувшей тело души^[7].

Лирический герой прозревает душевное парение в обыденной ситуации. Он преклоняется перед героиней, устремлён к ней и восхищён её духовным совершенством, но он изображается стоящим «в стороне», то есть не сопричастным чуду воспарения её души. Он остаётся в реальном мире, тогда как она пребывает в метафизическом. Поэтому он переживает что-то подобное присутствию призрака: «И страшно грустно стало мне, / Как от присущей милой тени». По словам Калашниковой,

Художественный мир стихотворения характеризуется удивительным балансом реального и ирреального, когда сквозь кажущуюся привычность жизни просвечивают черты иного бытия, которое оказывается первичным и по отношению к действительности^[7].