Как беден наш язык! — Хочу и не могу…

Стихотворение было создано в 1887 году.

Впервые оно было опубликовано в сборнике «Вечерние огни. Выпуск третий неизданных стихотворений А. Фета». М., 1888 (стр. 8). В сборнике 61 стихотворение, «Как беден наш язык!..» было размещено восьмым^[1].

Также вошло в сборник «Лирические стихотворения А. Фета: В 2 ч.» СПб., 1894 (ч. 2, стр. 174) и в более поздние издания^[2].

Как беден наш язык! — Хочу и не могу. —

Не передать того ни другу ни врагу,

Что буйствует в груди прозрачною волною.

Напрасно вечное томление сердец,

И клонит голову маститую мудрец

Пред этой ложью роковою.

Лишь у тебя, поэт, крылатый слова звук

Хватает на лету и закрепляет вдруг

И тёмный бред души, и трав неясный запах;

Так, для безбрежного покинув скудный дол,

Летит за облака Юпитера орёл,

Сноп молнии неся мгновенный в верных лапах.

Стихотворение написано шестистопным ямбом с парной и кольцевой рифмовкой. Оно состоит из двух шестистишных строф^[1].

Исследователи рассматривают произведение как творческий диалог и полемику с «Невыразимым» (1819) Василия Жуковского и стихотворением «Silentium!» (1830) Фёдора Тютчева. Так, в первой строфе Фет обращается к стихотворению Тютчева, словно пересказывая его смысл^[3][4]:

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймёт ли он, чем ты живёшь?

Мысль изречённая есть ложь.

Однако в стихотворении Фета мысли тютчевского «Silentium!» оформлены как размышления некоего мудреца, бессильно склоняющего голову перед этой «ложью роковою». Фет с сарказмом относится к идее невыразимости внутреннего мира человека, движений его души невыразимы. Он считает это заблуждением, «ложью роковою», возникшей от чрезмерного доверия к «мысли»^[3]. «Невыразимое» остаётся таковым лишь для того, кто живёт рассудком^[4]. Исследователь Андрей Ранчин, также указывая на отсылку к «Silentium!» в словах «ложью роковою», трактует однако образ мудреца подтверждающий идею невыразимости (невыразимо даже для мудреца)^[1].

Фет противопоставляет мудрецу поэта, способного выразить и «закрепить» в тексте «и тёмный бред души, и трав неясный запах…». Во второй строфе поэт обращается к стихотворению Жуковского «Невыразимое»^[3]:

Хотим прекрасное в полёте удержать,

Ненаречённому хотим названье дать —

И обессиленно безмолвствует искусство…

Обращение к Жуковскому тоже имеет полемический настрой. У Фета искусство не «обессиленно безмолвствует», а «хватает на лету и закрепляет». Для Жуковского поэзия — лишь бледное отражение природы, созданной Богом. Фет же считает, что поэт способен с помощью слова удержать в полёте самые неуловимые чувства и впечатления, «закрепить» прекрасное и мгновенное, то есть придать ему форму. Он сравнивает поэтическое слово с орлом Юпитера, который несёт в лапах мгновения, подобные снопу молний. Таким образом, поэт в художественном мире Фета наделён божественной властью и над внутренним миром человека («тёмный бред души»), и над воспринимаемым природным миром («трав неясный запах»). Для Фета поэтическое слово выше философского, пытающегося выразить мысль, и выше языка «дивной природы». Только ему доступно облечь в пластические формы неуловимое мгновение, тонкое чувство. «Крылатый слова звук», по Фету, способен гармонизировать жизнь, внести в неё прекрасное^[3].

В своих поэтических манифестах, в том числе и в этом стихотворении, Фет создаёт предпосылки для идей о «теургическом» творчестве, преображающем мир. Такие идеи позже развивали поэты и теоретики искусства Серебряного века: Владимир Соловьёв, Андрей Белый^[3].

О бессилии обыденного языка Фет размышлял и в некоторых письмах (например, к Иринарху Введенскому от 22 декабря 1840 года), и в лирике («Друг мой, бессильны слова», «Стихом моим незвучным и упорным…», «Напрасно!» и пр.).

Ранчин объясняет контраст между идеей невыразимости в первой строфе («Хочу и не могу…») и противоположной идеей всесилия поэтического слова во второй тем, что в первой строфе лирическое «я» — не поэт, а носитель обыденного языка. Только поэтическая речь, «крылатый слова звук», способна передать мимолётное или сокровенное.

Для Фета средством выразить «невыразимое» становится именно звучащая речь, для него важно музыкальное начало в слове, способное передавать оттенки эмоций. Поэзия для него сродни музыке (так же считали и поэты-романтики, ставившие музыку выше других искусств). Песня или звук часто становятся в его стихах метафорами творчества. В статье «Ответ „Новому времени“» (1891) Фет писал:

Если песня бьёт по сердечной струне слушателя, то она истинна и права. В противном случае она ненужная парадная форма будничной мысли^[5].

По словам Бориса Бухштаба, «признаком песни Фет считает такие изменения значения и назначения слова, при которых оно становится выразителем не мысли, но чувства»^[6].

В финале стихотворения звучит мотив полёта (сквозной в сборнике «Вечерние огни»), в котором воплощена устремлённость поэта в заоблачный мир прекрасного, далёкий от бренной земли. Не случайно эпитет «крылатый» присутствует и в ключевом для стихотворения образе — метафоре поэтического слова («крылатый слова звук»)^[1].

Образ травы («трав неясный запах») в поэзии Фета часто связан с природой и олицетворяет её, а природа нередко в его стихах воспринимается через запахи^[1].

Для описания поэта Фет выбирает образ орла — царственной птицы, в древнеримской мифологии спутника бога Юпитера. Сравнение с орлом придаёт поэту черты царственности, избранности. Такое сравнение имеет традиции в русской поэзии: в стихотворениях Александра Пушкина «Пророк» («Отверзлись вещие зеницы, как у испуганной орлицы») и «Поэт» («Душа поэта встрепенётся, как пробудившийся орёл»). Однако, в отличие от Пушкина (у которого орёл мог и спускаться на землю, как в поэме «Езерский»), Фет ассоциирует творчество исключительно с божественным, небесным миром. Поэтическое слово в стихотворении уподоблено также «снопу молний», то есть божественному огню^[1].

• Сергей Морозов написал романс «Поэт» на тексты двух стихотворений Фета: «Как беден наш язык!..» и «Одним толчком согнать ладью живую…»^[7].