Ещё майская ночь

Стихотворение написано 15 мая 1857 года (дату написания автор указал в письме к В. П. Боткину). Обращено к М. П. Боткиной, в то время невесте А. А. Фета.

Впервые опубликовано в ноябре 1857 года, в 11-м номере журнала «Русский вестник» (т. XII, кн. 2., стр. 443).

Включено в издание «Стихотворения А. А. Фета» 1863 года (М.: Изд. К. Солдатенкова, ч. 1, стр. 159) в составе цикла «Весна»^[1][2][3].

В. П. Боткин отослал стихотворение Л. Н. Толстому, и тот в ответном письме от 9 (21) июля 1857 года описал своё впечатление:

Стихотворение Фета прелестно. Не прочтя вашего замечания о неловких 2-х стихах, я сделал то же. Досадно. Зато: „И в воздухе за песнью соловьиной разносится тревога и любовь!“ Прелестно! И откуда у этого добродушного толстого офицера берётся такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов^[4].

И. С. Тургенев восторженно отозвался о стихотворении, особенно отметив те же стихи из второй строфы, что и Л. Н. Толстой^[5].

В составе цикла «Весна», состоящего в основном из пейзажной и любовной лирики, стихотворение выделяется философичностью и драматическим смыслом финала^[3].

Лирический герой чувствует не только близость к обновляющейся к природе, но и разлад с ней. Природа вечна, но человек смертен, и герой, наблюдая очередной цикл природного обновления, переживает восторг, но и осознаёт близость смерти^[3].

Первая и вторая строфы стихотворения открываются одинаковым восклицанием: «Какая ночь!». В первой строфе оно продолжается благодарностью к «родному полночному краю»:

Какая ночь! На всём какая нега!

Благодарю, родной полночный край!

Из царства льдов, из царства вьюг и снега

Как свеж и чист твой вылетает май!

Здесь образ весны, мая строится на антитезе с «царством льдов»^[3].

Во второй строфе картина ночи конкретизируется пейзажными образами звёзд и звуками соловьиной песни:

Какая ночь! Все звёзды до единой

Тепло и кротко в душу смотрят вновь,

И в воздухе за песнью соловьиной

Разносится тревога и любовь.

Тревога, стоящая в одном ряду с любовью, трактуется здесь как любовное томление и волнение. В третьей строфе появляется образ весенних берёз:

Берёзы ждут. Их лист полупрозрачный

Застенчиво манит и тешит взор.

Они дрожат. Так деве новобрачной

И радостен и чужд её убор.

Метафора-олицетворение «берёзы ждут» создаёт недосказанный, а потому многозначный образ. Их ожидание может быть связано как с весенним обновлением, так и с любовью, разлитой в весеннем воздухе. Неслучайно здесь возникает сравнение берёз с невестами. Словами «они дрожат» поэт одновременно описывает реальную картину дрожащих на ветру берёз и метафорически передаёт волнение берёз-невест^[3].

Четвёртая строфа, как и первая, начинается с восклицания и обращения:

Нет, никогда нежней и бестелесней

Твой лик, о ночь, не мог меня томить!

Опять к тебе иду с невольной песней,

Невольной — и последней, может быть.

Однако здесь внимание лирического героя направлено не на внешний мир, а на собственные переживания: томление, «невольную песню» (поэзию, музыку души) и предчувствие смерти. Песня героя называется невольной, потому что она, как и песня соловья, стихийна, неудержима. Однако герой осознаёт свою смертность, он понимает, что его песня может оказаться последней. Именно с переживанием непостоянства, хрупкости жизни, вероятно, связано и томление, и яркость переживания текущего мига. Неслучайно героя томит именно «бестелесность» ночи. В лирике А. А. Фета природа, красота и любовь нераздельны. Весенняя ночь приоткрывает для героя сущность бытия, а потому его переживание весны от ликования, вызванного созерцанием красоты, приходит к пониманию непостоянства самого созерцателя^[3].

По словам О. Н. Владимирова, «ещё» в названии стихотворения используется в значении «пока» или «до сих пор»^[6], а значит, указывает одновременно на длительность и на непостоянство.

Стихотворение написано пятистопным ямбом с пиррихиями. Рифмовка перекрёстная с чередованием женских и мужских окончаний (AbAb).

Цезу́ра, пауза, интонационно разделяющая стих на два полустишия, выделяет как восклицания и обращения «Какая ночь!», «Благодарю», так и характеристики зимы («Из царства льдов…»), мая («Как свеж и чист…») и отдельных пейзажных образов. Везде цезура образуется после второй стопы, кроме последнего стиха, где она передвинута вперёд на один слог, после слова «невольной». По мнению А. М. Ранчина, «пауза перед „и последней“ создаёт эффект трудного выговаривания мысли о смерти»^[3].