На стоге сена ночью южной…

Стихотворение датируется 1857 годом. Впервые опубликовано в 1857 году в 11-м номере журнала «Русский вестник» (т. XII, кн. 2., стр. 444).

Включено в издание «Стихотворения А. А. Фета» 1863 года (М.: Изд. К. Солдатенкова)^[1][2].

П. И. Чайковский в письме к К. Р. назвал стихотворение «гениальным» и «самым высшим, что только есть высокого в искусстве». Композитор собирался написать к нему музыку, однако не осуществил это намерение^[3][4][5].

П. И. Чайковский писал о А. А. Фете: «В лучшие свои минуты выходит из пределов, указанных поэзии, и смело делает шаг в нашу область. Поэтому часто Фет напоминает мне Бетховена, и никогда Пушкина, Гёте, или Байрона, или Мюссе»^[3][6].

Чувство близости к природе, слияния с ней, расширенное до космических пределов (что подчёркивается образом звёзд), обычно характерное для поздней лирики А. А. Фета, уже в 1957 году появилось в стихотворении «На стоге сена ночью южной…». Лирический герой, лёжа лицом к звёздному небу, переживает растворение души в звёздном пространстве^[7]:

Я ль несся к бездне полуночной,

Иль сонмы звёзд ко мне неслись?

Казалось, будто в длани мощной

Над этой бездной я повис.

И с замираньем и смятеньем

Я взором мерил глубину,

В которой с каждым я мгновеньем

Всё невозвратнее тону.

Лирический сюжет стихотворения разворачивается как динамическое единство человека и Вселенной. По мере развития сюжета переживания лирического героя углубляются^[8].

Герой сравнивает себя с Адамом — он видит небо словно впервые, поражённый величием и необъятностью мироздания. Герой-поэт видит в ночном небе незримую для других жизнь («И хор светил, живой и дружный, / Кругом раскинувшись, дрожал»). Состояние человека, оставшегося наедине с беспредельным, описывается как «замиранье и смятенье»^[9].

Исследователи видят связь стихотворения с «Выхожу один я на дорогу…» М. Ю. Лермонтова: в ощущении единства с бездной звёздного неба, а также в идее невыразимости чувства. По мнению Д. Д. Благого, А. А. Фет, как и М. Ю. Лермонтов, в описании звёздного неба вышел за пределы пейзажного образа. А. Н. Архангельский отмечает, что лирические герои обоих стихотворений одухотворяют Вселенную, слышат звучание звёзд, чувствуют их «дрожь». В качестве более раннего претекста называют философскую оду М. В. Ломоносова «Вечернее размышлению о Божием величестве…» (1743), где есть строки: «Открылась бездна, звёзд полна / Звездам числа нет. Бездне дна» и где герой также ощущает себя песчинкой, утопающей в бездне^[10][11]. Подобные образы возникают и в одах Г. Р. Державина, прославляющих Бога. В таком контексте сравнение героя с Адамом, образ «длани» и библейское слово «твердь», обозначающее небо, прочитываются в религиозном ключе, хотя известно, что поэт религиозным человеком не был. Кроме того, подобные образы возникали в стихотворениях Ф. И. Тютчева «Сны» (1829) и «День и ночь» (1839), и там открытие бездны вызывало у героя страх. А. Н. Архангельский и Д. Д. Благой отмечают гармоничность мировосприятия лирического героя, в котором уравновешиваются ощущение открывшейся бездны и удерживающей его божественной «длани», надёжности и зыбкости мироздания. Однако Т. В. Обласова, сопоставляя этот страх лирического героя Ф. И. Тютчева со смятеньем героя А. А. Фета, приходит к выводу, что мировосприятие героя едва ли можно назвать уравновешенным, гармоничным и таким же восторженным, как у М. В. Ломоносова и Г. Р. Державина^[5].

Продолжение того же размышления о звёздной бездне Т. В. Обласова видит в стихотворении А. А. Фета 1865 года «Как нежишь ты, серебряная ночь…». Однако здесь душа героя, ощутившая родство со звёздной бездной, сравнивается не с Адамом, а с падшим серафимом. Таким образом, в позднем стихотворении поэт признаёт демоническую, а не божественную сущность этой бездны. Эта сущность связана с познанием тайны мироздания (исследователь проводит параллель с «Демоном» М. Ю. Лермонтова, где Демон обещает Тамаре открыть ей в «надзвездных краях» «пучину гордого познанья»). Т. В. Обласова приходит к выводу, что в таком контексте стихотворение А. А. Фета можно интерпретировать как описание предчувствия духовного опыта выхода за пределы природного мира, соприкосновения с вечностью и познания тайны мироздания. Причём поэт показывает не познание как таковое, а лишь момент приближения к нему^[5].

Строка «Казалось, будто в длани мощной» — не столько описание религиозного чувства присутствия Бога, сколько сравнение, позволяющее передать ощущение героя, словно повисшего в пространстве. Таким образом, основной объект описания в стихотворении — не философское размышление или идея, а переживание соприкосновения с бесконечностью и тайной мира^[5].

Стихотворение написано четырёхстопным ямбом. Рифмовка перекрёстная с чередованием женских и мужских окончаний (AbAb).