Длинная телеграмма

После окончания Второй мировой войны союзнические отношения между США и СССР вступили в период кризиса. В годы войны сотрудничество западных правительств с Советским Союзом достигало беспрецедентных масштабов и на время подорвало взаимное недоверие и соперничество. Однако по мере нарастания противоречий между союзниками, особенно по вопросу о будущем устройстве Европы, взаимодействие между СССР и западными державами становилось всё более напряжённым, и поиск более жёстких форм диалога превратился в одну из главных задач администрации США^[2].

Ялтинская конференция февраля 1945 года и Потсдамская конференция лета того же года обнажили глубину противоречий между недавними союзниками: в спорах о судьбе Польши, о германских репарациях, о зонах влияния в Азии дипломатам не удавалось прийти к согласию. Смерть президента Франклина Рузвельта в апреле 1945 года, ориентировавшегося на взаимодействие с СССР^[3], открыла путь к переоценке всей стратегии в отношении Советского Союза. Новый президент Гарри Трумэн и его окружение были значительно менее расположены к уступкам Москве.

Непосредственным поводом для написания телеграммы стал запрос Государственного департамента: объяснить нежелание Советского Союза участвовать в работе Международного валютного фонда и Всемирного банка^[4]. В то же время Сталин выступил с предвыборной речью, в которой охарактеризовал капиталистические противоречия как неизбежно ведущие к новым войнам, — это было воспринято в Вашингтоне как вызов. Краткий ответ на запрос казался Кеннану бессмысленным: ни один из прежних аналитических документов посольства не давал Вашингтону целостного представления о природе советского режима. Кеннан воспользовался благоприятным моментом и изложил своё понимание проблемы в полном объёме^[5].

Джордж Фрост Кеннан впервые оказался в Москве поздней осенью 1933 года в составе группы американских дипломатов под руководством первого посла США в СССР Уильяма Буллита, которую в Государственном департаменте прозвали «экспедиционной армией Буллита»^[6]. Кеннан занимал должность третьего секретаря посольства. На первичном договоре аренды особняка Второва (посольской резиденции «Спасо-Хаус») стоит его подпись: Буллит, уехав после вручения верительных грамот, поручил третьему секретарю вести переговоры и заключить арендный договор в августе 1934 года^[6].

Московский период 1933—1936 годов имел определяющее значение для интеллектуальной биографии Кеннана. По его собственному признанию, именно тогда сложились политические взгляды, впоследствии вступившие в противоречие с официальным курсом Вашингтона: «Из-за этих моих политических взглядов, сформировавшихся в 1933—1937 годах, у меня возникли разногласия с официальными установками Вашингтона»^[7]. Многочасовые дискуссии о феномене коммунизма и природе советской системы, проходившие в американском посольстве в Москве, по словам самого Кеннана, «во многом способствовали развитию моих представлений» об этом явлении^[8].

Вернувшись в Москву в годы Второй мировой войны в качестве советника-посланника, Кеннан с нараставшим беспокойством следил за тем, как часть американских чиновников разделяла, по его выражению, «глупые мечты о счастливом и дружеском взаимодействии с Москвой»^[9]. Одной из целей телеграммы было представить позицию тех, кто считал послевоенное сотрудничество с СССР возможным, как «наивный оптимизм», и склонить Вашингтон к конфронтационному курсу^[9].

В январе 1946 года посол Аверелл Гарриман покинул Москву, и Кеннан приступил к временному исполнению обязанностей поверенного в делах^[10]. Взяв на себя руководство посольством, он немедленно активизировал аналитическую работу и усилил критику СССР в депешах в Вашингтон^[10].

Телеграмма состоит из пяти частей. Первая посвящена «основным чертам советского послевоенного мировоззрения». Вторая рассматривает исторические корни этого мировоззрения. Третья описывает, каким образом советские установки проецируются в конкретные официальные действия. Четвёртая отвечает на вопрос о практических формах советской политики. Пятая содержит выводы для политики США^[11].

По своему жанру документ выходил далеко за рамки служебной депеши. Исследователь Ф. Костиглиола сравнил его с религиозным текстом, отмечая простой и доступный язык, чёткую структуру и необыкновенный эффект воздействия на читателя. Взвешенность формулировок, лаконичный стиль, чёткое обозначение проблемы и практические рекомендации свидетельствовали о том, что телеграмма стала плодом многолетних размышлений Кеннана о природе советского феномена^[2].

Ключевым объяснительным принципом советского поведения Кеннан объявлял «традиционное и инстинктивное российское чувство небезопасности», которому были подвержены все российские правители^[12]. Изначально этот страх питался соседством жестоких кочевых народов; со временем его источником стало превосходство более организованных западных государств. Страх побуждал российских правителей «искать безопасность только в терпеливой, но смертельной борьбе за полное разрушение конкурирующей власти, никогда не идти на компромисс и сотрудничество с ней»^[13].

Советский режим Кеннан квалифицировал как полицейский, не являвшийся «новшеством» большевиков, а унаследовавший традиции царизма. По его убеждению, «сам советский режим, полицейский режим par excellence» был взращён «в тёмной половине мира, где господствовали полицейские козни царизма, привыкшего мыслить в основном в категориях полицейской власти»^[14], и это никогда не должно упускаться из виду при анализе советских мотиваций^[14]. Подавление человеческого достоинства, индивидуальности и любых форм личной независимости Кеннан называл важнейшей чертой советского полицейского государства^[15].

Идеологию советского руководства Кеннан описывал как фанатичную веру в неизбежность конфликта с капиталистическим миром. Марксизм-ленинизм обеспечивал Кремлю удобное обоснование единоличного правления и внешней экспансии^[16]. Советский властный аппарат — партию, тайную полицию и правительство — Кеннан описывал как «аппарат потрясающей приспособляемости и изменчивости, управляемый людьми, чей опыт и мастерство в методах подковёрной борьбы, вероятно, не имеет аналога в истории»^[17].

Определяющей чертой советской внешнеполитической концепции Кеннан считал стремление к экспансии, подкреплённое всё возрастающей мощью Красной армии^[18]. Параллельно официальной дипломатии действовал разветвлённый аппарат нелегального влияния: через иностранные коммунистические партии, международные организации и агентурные сети Советский Союз стремился расшатать западные общества изнутри^[19]. Это влияние распространялось на эмигрантские объединения, либеральные правительственные круги и профсоюзные движения в западных странах. Советское руководство, указывал Кеннан, будет стремиться оградить советских граждан от знания правды об остальном мире и иностранцев — от знания правды об СССР^[20].

Страхи советского руководства перед внешним нападением Кеннан объявлял надуманными: говорить о возможности новой интервенции в Советский Союз после уроков минувшей войны совершенно абсурдно, а капиталистические страны отнюдь не собираются объединяться в «крестовый поход против СССР»^[15]. Следовательно, советский экспансионизм — не вынужденная оборона, а проявление исторически укоренившейся агрессивной природы режима.

Итоговый вывод телеграммы был категоричен: «Мы имеем здесь политическую силу, фанатично преданную вере, что не может быть найдено никакого постоянного способа сосуществования с США»^[19].

Ответ на вопрос о том, что делать с этой силой, Кеннан называл «несомненно самой большой задачей, перед которой наша дипломатия когда-либо стояла и, возможно, будет стоять»^[19].

Первостепенным он считал объективное изучение природы советского режима американскими правительством и обществом — без иллюзий, но и без паники. Столь же важным Кеннан полагал совершенствование собственного американского общества. Коммунизм он образно уподоблял болезнетворному паразиту, способному жить лишь в больной ткани: «от здоровья и энергии американского общества зависит очень многое»^[21]. Этот образ подчёркивал: главное поле противостояния — не военная экспансия, а внутреннее здоровье западной цивилизации. Призывы к терпению, уверенности в собственных силах и твёрдости в отстаивании своих целей составляли лейтмотив заключительной части документа^[22].

Показательна оценка Кеннаном рисков предлагаемой стратегии: «Но я не вижу, чем мы рискуем. Наше участие в этой стране… в высшей степени незначительно. Мы не имеем здесь ни инвестиций, которые должны беречь, ни действующего товарообмена, который можем утратить, ни по большому счёту граждан, которых должны защищать… Наше участие лежит скорее в плоскости наших ожиданий, чем реалий»^[23]. Политика сдерживания не требовала от США болезненных жертв — что делало её особенно привлекательной для официального Вашингтона.

«Длинная телеграмма» произвела на Вашингтон сильное впечатление. Министр военно-морских сил США Джеймс Форрестол, получивший копию документа одним из первых, распорядился размножить его и распространить среди высших военных и гражданских чиновников^[24]. Телеграмму прочли сотни высокопоставленных служащих американского правительства — беспрецедентное распространение для дипломатической депеши.

Для самого Кеннана документ имел решающее карьерное значение. В мае 1947 года, по инициативе государственного секретаря Джорджа Маршалла, он был назначен первым директором Отдела планирования политики Государственного департамента^[25]. После этого Кеннан стал одним из главных архитекторов американской внешней политики.

Примечателен и другой след документа: в январе 1948 года с депеши Уильяма Буллита 1936 года — документа, связанного с «Длинной телеграммой» идейными нитями, — была снята копия для президента Трумэна^[1], что свидетельствует о высоком интересе президентской администрации к аналитическому наследию «московской школы» американской дипломатии.

В июле 1947 года в журнале «Foreign Affairs» вышла статья «Источники советского поведения» (англ. The Sources of Soviet Conduct), подписанная псевдонимом «X». Авторство Кеннана недолго оставалось тайной. Статья развивала идеи «Длинной телеграммы» и впервые вводила термин «сдерживание» (англ. containment) в качестве стратегической задачи американской политики в отношении СССР^[26]. В ней Кеннан призывал к «искусному и бдительному противодействию» советской экспансии в «серии постоянно сменяющих друг друга» географических и политических точках.

«Длинная телеграмма» и статья «Х» в совокупности образовали теоретический фундамент «доктрины сдерживания». Её первым официальным воплощением стала Доктрина Трумэна, провозглашённая в марте 1947 года и ориентированная на поддержку государств, противостоявших советскому давлению. План Маршалла, объявленный в июне того же года, обеспечил экономический фундамент западного блока^[27].

Вместе с тем Кеннан впоследствии неоднократно настаивал на том, что его замысел оказался неверно понят. Он имел в виду политическое и дипломатическое сдерживание, а не военное противостояние. Развёртывание НАТО, ускорение гонки ядерных вооружений и военная трактовка «сдерживания» в директиве СНБ-68 (1950) противоречили его первоначальным намерениям^[28]. Эта коллизия между замыслом и воплощением превратилась в одну из центральных тем историографической дискуссии о наследии «Длинной телеграммы».

Примечательно, что практически одновременно с «Длинной телеграммой», в сентябре 1946 года, советский посол в США Николай Новиков направил в Москву свою аналитическую записку, известную как «Телеграмма Новикова». В ней, с зеркальной точки зрения, обосновывалась неизбежность американской экспансии и враждебности США к СССР, что свидетельствует о сходном восприятии угрозы обеими сверхдержавами на начальном этапе холодной войны.

В историографии «доктрины сдерживания» особое место занимает вопрос о её интеллектуальных предшественниках. Первый американский посол в СССР Уильям Буллит 20 апреля 1936 года направил государственному секретарю Корделлу Хэллу донесение «Политика Соединённых Штатов в связи с Советским Союзом и коммунизмом», в котором предпринял попытку определить базовые установки американской политики в отношении коммунистической России^[1]. Депеша неоднократно публиковалась, однако всякий раз с существенными сокращениями; после рассекречивания коллекции документов Государственного департамента США в 1979 году она практически не становилась объектом целостного научного анализа^[1].

Сравнительный анализ депеши Буллита и «Длинной телеграммы» Кеннана обнаруживает значительное сходство их концептуальных оснований, несмотря на различную историческую ситуацию. Оба документа появились в схожих обстоятельствах — в момент трансформации внешнеполитического курса США в отношении СССР: первоначальная эйфория от установления или возобновления дипломатических отношений сменялась взаимным разочарованием и нарастающим недоверием^[2]. Будучи по формальным признакам служебными донесениями, по содержанию и стилистике оба документа представляли собой аналитические тексты^[2].

Трактовки природы советского феномена у двух авторов при этом различались. Буллит рассматривал коммунизм как религиозное движение, полагая, что «рассмотреть коммунизм как религиозное движение означает в действительности избрать правильный путь для входа в советский лабиринт»^[29]. Кеннан апеллировал к историческому «чувству небезопасности» российских правителей. Различие в подходах отражало личные биографии авторов: для Буллита, имевшего среди предков французских гугенотов и находившегося под влиянием набожной матери, религиозная трактовка была органична; Кеннану глубокое знание российской истории и богатый опыт общения с советскими чиновниками позволили сформулировать психологическую интерпретацию поведения российских правителей^[15].

Несмотря на различный способ подачи материала, в депеше Буллита и «Длинной телеграмме» прослеживается сходство как в стремлении постичь логику советской политики и долгосрочные тенденции развития СССР, так и в понимании этих тенденций обоими авторами^[15]. Оба квалифицировали советский режим как полицейский, унаследовавший традиции царизма. Оба настаивали на экспансионизме как определяющей черте советской внешней политики^[30]. Оба приходили к одинаковому выводу о враждебности советской политики по отношению к США. Буллит писал: «Мы ни на секунду не должны питать иллюзии относительно того, что возможно установить действительно дружественные отношения с советским правительством или с любой коммунистической партией или с коммунистом»^[15]. Практические рекомендации обоих документов также совпадали: призывы к терпению, твёрдости, объективному изучению противника и укреплению собственного общества^[22].

Параллелизм позиций двух дипломатов во многом объясняется их непосредственным профессиональным взаимодействием. В 1933—1936 годах Кеннан работал под руководством Буллита в американском посольстве в Москве в должности третьего секретаря^[22]. Буллит характеризовал молодого сотрудника как «необычайно ценного», выделяя помимо превосходного знания русского языка и навыков ведения переговоров незаурядные аналитические способности и литературный талант^[31]. В мемуарах Кеннан, в свою очередь, отзывался о Буллите как о превосходном руководителе, умевшем поддерживать интеллектуальное общение и создававшем благоприятную творческую атмосферу^[22].

Устойчивая почтительность, с которой Кеннан упоминал имя Буллита на страницах своих книг, многочисленные ссылки на его оценки, а также близость к нему в интеллектуально-эмоциональном плане говорят о значительном наставническом влиянии старшего дипломата^[32]. В книге «Вокруг скалистого холма», вышедшей через четверть века после смерти Буллита, Кеннан отталкивался от его мысли о том, что человечество — это «кожная болезнь на теле земли», высказанной ещё в пору их совместной работы в Москве^[7].

В научной дискуссии существуют два полярных взгляда на распределение интеллектуального влияния в этом тандеме. Согласно первому, молодой Кеннан прибыл в СССР с уже сложившимися взглядами на советскую страну и оказывал формирующее влияние на мировоззрение своего старшего коллеги — тем более что стремительная трансформация взглядов Буллита от первоначального оптимизма к жёсткой антисоветской позиции заняла едва больше года^[33]. Согласно второму, более опытный Буллит был ведущим в этом интеллектуальном тандеме, а молодой Кеннан — ведомым, в московский период усваивавшим установки и оценки своего начальника^[32]. Косвенным свидетельством в пользу второй гипотезы служит признание самого Кеннана о том, что «многочасовые споры по проблемам русского коммунизма» в посольстве «во многом способствовали развитию моих представлений» об этом явлении^[8].

Дружеское расположение Кеннана к Буллиту резко контрастировало с его реакцией на следующего посла США в СССР — Джозефа Дэвиса, придерживавшегося курса на сближение с советским руководством. Назначение Дэвиса Кеннан расценил как «оскорбительное» для профессиональных дипломатов: «Президент не мог придумать ничего более оскорбительного для нас, чем подобное назначение»^[7]. Это можно интерпретировать как указание на круг единомышленников — прежде всего бывший посол и его ближайший помощник^[7].

Исследователи указывали на методологические уязвимости «Длинной телеграммы». Было установлено, что при её подготовке Кеннан намеренно или ненамеренно упускал из поля зрения «важнейшие документы и факторы изменений советской внутренней и внешней политики»^[10]. Описывая идеологическую обстановку в послевоенном СССР, он ссылался на высказывания Сталина почти двадцатилетней давности, тогда как более актуальные и программные документы советского руководства не были даже упомянуты^[34].

Критики также обращали внимание на то, что авторы обоих документов — и Буллит в 1936 году, и Кеннан в 1946-м — работали с принципиально различными историческими реалиями, разделёнными периодом колоссальных мировых потрясений, тогда как их выводы оказались поразительно схожи. Это наводило на мысль, что «единожды сформированные взгляды оказались невосприимчивы к динамике изменений окружавшего мира, стали статичны»^[17].

Исследователь Ф. Костиглиола охарактеризовал телеграмму как образец «демонизации Советов»: создаваемый Кеннаном образ врага — нерационального, движимого атавистическими страхами, неспособного к компромиссу — закрывал пространство для дипломатического урегулирования и жёстко предопределял рамки американской стратегии^[35]. Описание советского «аппарата власти» как системы непроницаемой приспособляемости, в которой невозможно наладить контакт с реальными носителями власти, ряд историков трактует как косвенное оправдание провалов самой американской посольской работы в Москве^[36].

Документы Буллита и Кеннана объединяло, по наблюдению исследователей, «стремление во что бы то ни стало доказать и донести свою правоту, а заодно и собственную значимость»^[17]. Кеннан описывал трудности дипломатической работы в Москве именно как «величайшую задачу американской дипломатии всех времён»^[17], подчёркивая значимость как проблемы, так и собственной аналитической роли.

В мае 1952 года Кеннан был назначен послом США в СССР. Однако практическая дипломатия в Москве обернулась для него тяжёлым испытанием. Тюремный антураж посольской резиденции, невозможность для советских граждан свободно общаться с иностранными дипломатами — всё это воспроизводило картину, которую сам Кеннан описал ещё в 1946 году^[37]. В сентябре 1952 года он был объявлен персоной нон грата и выслан из СССР: поводом стало интервью западным журналистам в Берлине, в котором Кеннан сравнил условия работы посольства с пребыванием в нацистской Германии на правах интернированного^[14].

Со временем взгляды Кеннана претерпели значительную трансформацию. В ноябре 1967 года на телевизионной программе «Meet the Press» он отнёс к числу «определённых впечатляющих успехов» советского режима программу индустриальной модернизации, систему образования и победу во Второй мировой войне. Более того, Кеннан выразил убеждение, что советское военное руководство страной в годы войны превосходило руководство Российской империи в Первую мировую^[38]. Это была колоссальная метаморфоза по сравнению с риторикой «Длинной телеграммы»: от скептицизма в отношении жизнеспособности советского режима — к признанию его значительных достижений.

К концу 1970-х годов Кеннан всё активнее выступал против гонки ядерных вооружений и в пользу переговоров с Москвой, критикуя при этом военную интерпретацию разработанной им самим доктрины. В 1981 году он был удостоен Премии мира Альберта Эйнштейна за усилия по улучшению советско-американских отношений^[39]. Во втором томе мемуаров Кеннан сам объяснил своё дипломатическое поражение личностными особенностями: чрезмерной эмоциональностью, впечатлительностью и «чрезмерной озабоченностью собственным мнением»^[39].

Кеннан-практик, по замечанию исследователей, во многом стал заложником умственных конструкций Кеннана-теоретика^[40]: ему выпала уникальная возможность опробовать собственные теории на практике^[41], и именно в этом состоит один из подлинных исторических парадоксов «Длинной телеграммы». Влияние документа на американскую политику сохранялось и тогда, когда его автор публично пересматривал своё раннее наследие, — феномен, свидетельствующий о глубокой укоренённости созданных Кеннаном концептуальных рамок в институциональной памяти американской дипломатии.

«Длинная телеграмма» стала одним из наиболее влиятельных дипломатических документов XX века. На протяжении нескольких послевоенных десятилетий она задавала вектор американской внешней политики, ориентируя её на противодействие советской экспансии^[1].

Телеграмма предложила Вашингтону целостную концепцию, в рамках которой антагонизм между США и СССР объяснялся не случайными противоречиями интересов, а глубокими историческими и идеологическими корнями советской государственности. Вместе с тем она сформулировала программу действий, не требовавшую ни прямого военного столкновения, ни болезненных уступок: достаточно политической твёрдости, укрепления внутреннего общества и терпеливого ожидания того момента, когда советская система «перегорит изнутри»^[42].

Разработанный Кеннаном язык описания советской угрозы — «традиционное чувство небезопасности», «невротический взгляд Кремля на международное положение»^[43] — прочно вошёл в профессиональный дискурс американской советологии и дипломатии. Американские дипломаты, работавшие в Москве в середине 1930-х годов, — Буллит, Кеннан, Чарльз Болен — гораздо раньше официального Вашингтона осознали необходимость жёсткой позиции в отношении СССР. Тесное соприкосновение с советской действительностью в 1930-е годы стало решающим фактором в формировании той картины мира, которая нашла окончательное теоретическое воплощение в «Длинной телеграмме»^[8].

Критики указывают, что подход Кеннана содержал неразрешимое противоречие: декларируя сугубо политический, невоенный характер сдерживания, он одновременно создавал интеллектуальный фундамент для всё нарастающей милитаризации американской стратегии холодной войны^[44]. Вопрос о соотношении исторической обоснованности и карьерно-политических мотивов при написании телеграммы, о мере понимания СССР её автором и о глубине его последующей интеллектуальной эволюции составляет ядро историографической дискуссии, продолжавшейся в научном сообществе на протяжении нескольких десятилетий после окончания холодной войны.