Мухаджирство на Северном Кавказе

Термины «мухаджир» и «мухаджирство» закрепились в отечественном историческом кавказоведении примерно с середины XX века для обозначения соответственно переселенцев и переселений с Северного Кавказа в Османскую империю^[1]. В османско-турецком языке слово «мухаджир» представляет собой заимствование из арабского языка — причастие действительного залога от глагола «хаджара» («переселяться, эмигрировать»), означающее «переселяющийся, эмигрирующий»; от того же корня образовано существительное «хиджра» — «переселение, эмиграция»^[5]. Изначально эти лексемы использовались для обозначения переселения пророка Мухаммада со сторонниками из Мекки в Медину в 622 году и его участников — «аль-мухаджирун»^[5]. Со второй половины XVIII века слово «мухаджир» получило в турецких источниках широкое распространение в связи с миграциями населения из утраченных Османской империей в войнах с европейскими державами провинций на остающуюся под юрисдикцией Порты территорию, причём этим термином обозначались не только переселявшиеся или бежавшие в османские пределы мусульмане, но и без оговорок подданные султана из числа христиан и иудеев^[6].

В отношении северокавказских переселенцев слово «мухаджир» впервые фиксируется на начальных стадиях Кавказской войны как самоназвание горцев-мусульман, прибывавших в Северо-Кавказский имамат из подконтрольных России частей региона^[7]. Восприятие слова в качестве самоназвания переселявшимися в Османскую империю горцами происходило, как правило, уже на османской почве, в процессе их интеграции в качестве иммигрантов-мухаджиров, а не на Кавказе^[8]. Термин практически не встречается в российских официальных источниках, относящихся непосредственно к горскому исходу, где речь идёт, как правило, о «переселенцах», «выходцах», «эмигрантах»^[7]. Не закрепилось это слово и в языках народов Северного Кавказа: в адыгском языке уход соотечественников в османские пределы обозначается словом адыг. истамбылакIуэ — «исход (переселение) в Стамбул», у карачаевцев известно слово карач.-балк. стампулчула — «стамбульцы», а осетинские мухаджиры, по воспоминаниям И. Д. Канукова, определяли свой уход как «уход в Стамбул»^[7]. Устойчивое усвоение термина «мухаджир» в абхазский язык (в форме «махаджир») исследователи связывают с высадкой в 1877 году на побережье Абхазии так называемого мухаджирского десанта в рамках османского плана «отвоевания» Западного Кавказа^[9].

Ряд исследователей высказывает возражения против использования терминов «мухаджир» и «мухаджирство» применительно ко всем или части северокавказских переселенческих процессов, поскольку арабское слово факультативно указывает на добровольный, религиозно мотивированный характер миграции^[10]. Б. Р. Алиев отмечает, что в среде черкесской диаспоры в арабских странах термин «мухаджир» применительно к себе не используется, поскольку не имеет смыслового оттенка вынужденности, и предлагает использовать в отношении насильственно выселенных черкесских этносов термины «тахджир», «тахджирство», сохраняя «мухаджирство» за переселением дагестанцев, чеченцев, осетин, карачаевцев, балкарцев и ногайцев^[10]. С.-Э. С. Бадаев в качестве более приемлемых определений предлагает термины «депортация» и «беженцы»^[10]. Ф. А. Озова также считает термин «тахджир» более соответствующим содержанию явления^[10].

Кавказская война на Черноморском побережье Западного Кавказа завершилась массовым переселением горцев в Османскую империю; переселения происходили на протяжении всей Кавказской войны, а также в периоды до и после неё^[11]. Определяющую роль в запуске и нарастании переселенческого движения играли обстоятельства, связанные с решениями и действиями российской власти в вопросе горской эмиграции, которая носила преимущественно вынужденный, а во многих случаях — принудительный, депортационный характер^[2]. Выбору северокавказцами в качестве убежища и новой родины османских владений способствовали их давние политические, социально-экономические и гуманитарные связи с ближневосточно-средиземноморским миром, союзнические отношения с Портой в период Кавказской войны, а также то обстоятельство, что османский султан считался духовным главой всех мусульман — халифом^[12].

По итогам Крымской войны Россия была вынуждена эвакуировать военные отряды и срыть укрепления с Черноморского побережья Западного Кавказа; после пленения имама Шамиля в 1859 году основные военные силы Кавказской армии были сосредоточены на Западном Кавказе для покорения западнокавказских горцев с последующим переселением их с занимаемых земель^[3]. Начальник Главного штаба Кавказской армии Д. А. Милютин в докладной записке 1857 года предлагал переселить горцев Восточного Кавказа на Дон, устроив для них «особенные поселения вроде колоний»^[3]. Главнокомандующий Кавказской армией А. И. Барятинский предложил применить аналогичную меру к населению Западного Кавказа; разработанное Кавказским комитетом «Положение о заселении предгорий западной части Кавказского хребта кубанскими казаками и другими переселенцами из России» было утверждено правительством и подписано императором 10 (22) мая 1862 года^[3]. Согласно «Положению», часть западнокавказских горцев предполагалось поселить на равнине между Кубанью и Лабой под управлением российской администрации, а желающим уйти в Турцию оказывалось содействие^[3].

Второй причиной С. А. Султанян называет пропаганду и агитацию Порты, разворачивавшуюся на фоне политического, военного и цивилизационного противостояния между Османской и Российской империями^[13]. Договорённость с турецкой стороной о переселении кавказских горцев стала результатом многолетней дипломатической переписки правительств двух держав и деятельности генерала М. Т. Лорис-Меликова, направленного в 1860 году в Стамбул для урегулирования вопросов переселения^[13]. Расселением черкесов в определённых регионах империи Порта рассчитывала укрепить военную мощь государства, увеличить долю мусульман в регионах с преобладанием христианского населения, укрепить государственную власть в ослабленных регионах, используя переселенцев в качестве жандармско-полицейского «буфера», а также освоить с их помощью малоплодородные земли^[13]. Некоторые представители горской знати, в частности М. А. Кундухов и Т. А. Шипшев, склонили к переселению десятки тысяч горцев, получив при этом материальное вознаграждение от российской администрации^[14].

Третьей причиной С. А. Султанян считает стремление горской знати сохранить владетельные права. Отмена крепостного права в России (1861) лишала их власти над крестьянами, что подталкивало их к эмиграции вместе с подвластным населением^[14]. Свидетельством договорённостей между старшинами западнокавказских племён и российскими властями служит рапорт начальника Мало-Лабинской линии полковника М. Д. Лихутина от 27 апреля (9 мая) 1861 года командующему войсками Кубанской области графу Н. И. Евдокимову о выдаче билета на переселение в Турцию Хаджи Берзеку с аулом — за три года до окончательного поражения убыхов^[14].

Религиозный фактор как самостоятельная причина мухаджирства специально историками не выделяется, хотя признаётся, что ислам зачастую выступал первоисточником миграций; сам термин «мухаджир» означает человека, переселяющегося из «дар аль-харб» (области, ведущей войну против мусульман) в «дар аль-ислам» (территорию под властью мусульманских правителей)^[15]. Вместе с тем ислам вплоть до окончания Кавказской войны не закрепился прочно в среде большей части западнокавказских горцев, сохранявших элементы языческих и христианских обрядов^[16]. На миграционные настроения также влияли распространявшиеся среди горцев слухи о грядущей насильственной христианизации, о призыве мужчин на военную службу (особенно после военной реформы 1874 года) и о высылке провинившихся в Сибирь^[17], а также цивилизационное восприятие горцами Западного Кавказа российского государства, менявшееся от отношения к соседям до отношения к завоевателям после присоединения Кубанского края к России в 1783 году и особенно после заключения Адрианопольского мира с Турцией в 1828 году^[18].

За десятилетие с 1858 года из Российской империи выехало более полумиллиона жителей Северного Кавказа, а миграция в значительной степени носила вынужденный характер: российские власти уплотняли население казаками, сокращали земельные наделы коренных народов и переселяли горцев с гор в долины^[19]. Формально выезд с целью поселения на новых землях Османской империи считался добровольным, однако российские власти и турецкие эмиссары активно мотивировали горцев к переезду, распространяя агитационные слухи и информацию^[19]. Если для Российской империи было важно избавиться от воинственных горцев и освободить плодородные земли для казачьего населения, то Османская империя рассчитывала создать с помощью переселенцев буферную зону на своих окраинах для укрепления границ^[20]. Переселенцы получали в Османской империи земельные наделы в районе Диярбакыра, в районе Рас-эль-Айна в Сирии, а после 1901 года — в основанном ими иорданском городе Зарка и сёлах Сувейлих, Сухна и Русейфа, однако предоставленная земля была необработанной, а климат и болезни — непривычными для переселенцев^[21].

Крушение Северо-Кавказского имамата, последовавшее за пленением Шамиля, о котором говорилось выше, воспринималось населением не только как военное поражение, но и как утрата надежды на военное освобождение от российской власти в рамках исламского государственного устройства, что вызывало у части горцев настроения обречённости^[22].

Решение российского правительства о переселении горцев с гор на равнины, принятое в демилитаризационных целях и уже упомянутое выше как одна из причин исхода, было особенно значимо для западных адыгов Северо-Западного Кавказа^[23]. Религиозным фоном эмиграционных настроений в Чечне и на сопредельных территориях служило распространение учения зикризма, связанного с именем Кунта-Хаджи Кишиева; по мнению Р. А. Фадеева, влияние зикризма способствовало формированию тенденции к переселению в Турцию^[22], тогда как, по другой точке зрения, высказанной современником событий А. П. Ипполитовым, распространение самой идеи переселения в Турцию, напротив, отвлекало внимание населения от религиозно-политического вопроса зикризма^[24]. Среди мухаджиров получали хождение различные религиозные обоснования отъезда, в том числе представления о необходимости быть ближе к Мекке ввиду приближающихся «последних времён», а также слух о недействительности намаза, совершаемого на земле, принадлежащей христианам^[22].

Для Османской империи значение мухаджирского движения заключалось, среди прочего, в получении значительного воинского контингента: османская администрация стремилась расселять переселенцев вдоль русско-турецкой границы, укрепляя её враждебно настроенным к России населением^[25]. В российском обществе бытовало представление о мухаджире как о человеке, покидающем родину, чтобы стать врагом России^[26].

Сложная социально-родовая структура северокавказских обществ приводила к тому, что вслед за решившим эмигрировать влиятельным лицом нередко поднимался весь его род; вместе с владельцами уезжали и находившиеся в зависимости от них крестьяне и рабы^[27][26]. Дополнительным социальным фактором служила сложность адаптации населения к нормам российского подданства, прежде всего к необходимости сдачи оружия и рекрутским наборам в Императорскую армию: порой достаточно было одних слухов о введении подобных мер, чтобы подтолкнуть людей к переселению^[28][29].

Изложенные выше причины по-разному проявлялись в конкретных позициях и действиях заинтересованных сторон — северокавказской знати, российского и османского правительств.

Позиция российского правительства

Правительства императоров Александра I и Николая I в целом отрицательно относились к переселению мусульман из пределов империи, и случаи исхода горцев становились предметом разбирательства с попытками его предотвратить. Политика изменилась в правление Александра II: российские власти стали активно способствовать мухаджирству, сосредоточив основные усилия на Северо-Западном Кавказе, — в частности, применявшимися методами были обострение земельного вопроса и переселение горцев с гор на равнины, уже упомянутые выше как одна из причин исхода. Кавказский наместник, генерал-фельдмаршал князь А. И. Барятинский считал занятие горного и предгорного пространства вооружённым казачьим населением ключевым условием закрепления российской власти на Западном Кавказе^[31].

Единственное надёжное средство для прочного утверждения... владычества в западном Кавказе.

— А. И. Барятинский о занятии Западного Кавказа казачьим населением, 1860 год^[31]

Российская администрация вела среди мусульманского населения агитацию, явную и тайную, с призывом к переселению в Турцию, порой подталкивая к отъезду даже те селения, которые уже признали российскую власть^[30][32]. Дополнительным мотивом властей служило опасение, что нелояльное горское население даёт возможность действовать на Северном Кавказе иностранной разведке: по словам А. И. Барятинского, регион «в мирное время служит поприщем тайных происков иностранных агентов, старающихся раздувать и поддерживать у горцев ненависть к России»^[33], а в случае новой русско-турецкой войны непокорное население могло быть использовано Османской империей на кавказском театре военных действий^[34].

В российском просвещённом обществе XIX века в целом сложилось отрицательное отношение к мухаджирству, поскольку многие современники рассматривали завоевание Кавказа не просто как приобретение территории, а как включение его населения в состав российского гражданства. Составитель одного из выпусков «Сборника сведений о кавказских горцах» (1868) выражал надежду на то, что «усиливающаяся время от времени эпидемия переселения в Турцию... излечится»^[35]. Высказывались и экономические возражения против мухаджирства: генерал-майор Р. А. Фадеев полагал, что, «позволяя выселяющимся в Турцию горцам уводить массою своих крепостных, [Россия] лиша[ет] себя рабочих рук, чрезвычайно трудолюбивых, смирных и ни в каком отношении не опасных людей»^[36].

Историк Г. В. Чочиев предложил периодизацию переселенческого движения северокавказцев в Османскую империю в зависимости от его интенсивности и масштабов, коррелировавших со степенью жёсткости российского подхода к вопросу выселения нелояльных горцев^[39].

До 1858 года зафиксирована лишь одна крупная миграция с Северного Кавказа — прибытие в 1834 году в самсунский порт 400 семейств «черкесов и кабардинцев», расселённых вскоре в округах Самсун, Чорум и Амасья^[39]. Документами 1840—1850-х годов засвидетельствовано также значительное количество иммиграций малыми партиями, отдельными семействами или в индивидуальном порядке из Черкесии, Абхазии и Дагестана^[39].

В 1858—1862 годах наблюдался значительно более интенсивный приток северокавказцев в Османскую империю. В конце 1858 и в течение 1859 года в Стамбул и черноморские порты прибывали состоявшие из десятков и сотен семей группы адыгов (бжедугов, бесленеевцев, темиргоевцев, махошевцев и других), абазин и ногайцев, проживавших на левобережье Кубани и не пожелавших выполнять требование российских властей о перемещении на правый берег^[40]. Усиление российского военного давления на Черкесию после 1859 года привело к резкому росту эмиграционных настроений среди закубанских адыгов и абазин, повлёкшему приток в османские пределы многотысячных партий переселенцев^[41]. В эти же годы продолжались единичные миграции дагестанцев, прибывавших через Закавказье в Эрзурумский вилайет; после прекращения горского сопротивления на Северо-Восточном Кавказе в 1859 году, особенно начиная с 1861 года, миграционный поток из Дагестана и Чечни несколько усилился^[41]. Согласно османской статистике, с 18 (30) ноября 1858 года по 28 ноября (10 декабря) 1859 года только с Северо-Западного Кавказа в империю прибыли в общей сложности 17 003 человека, в том числе 11 309 ногайцев и 5694 адыга и абазина; к 27 декабря 1859 (8 января 1860) года эта цифра достигла 26 000 человек^[41].

1863—1864 годы стали периодом массового черкесского исхода — принудительного переселения российским военным командованием в Османскую империю отказавшихся от переселения на прикубанскую низменность горных адыгских субэтносов (абадзехов, шапсугов, натухайцев, жанеевцев и других), а также убыхов и части абазин^[41]. В докладной записке великого визиря султану от 12 (24) декабря 1863 года сопутствующие этой миграции обстоятельства описывались как продвижение российских сил в глубь Черкесии и занятие земель абадзехского племени, часть которого — около 50 000 человек — намеревалась укрыться во владениях Османской империи^[42]. К лету 1864 года число иммигрантов приблизилось к 300 000 человек, что намного превосходило не только ожидания Порты, но и её реальные финансовые, материальные и организационные возможности, вследствие чего избежать значительных гуманитарных потерь при приёме и расселении переселенцев не удалось^[43].

В 1865—1876 годах были зафиксированы три крупных и относительно хорошо спланированных иммиграции с Кавказа: прибытие в 1865 году 5000 чеченских, в 1867 году — 4000 абхазских и в 1873 году — 3500 адыгских семейств, последняя из которых декларировала в качестве причины переселения стремление к воссоединению с ранее переселившимися родственниками^[43]. В 1869—1873 годах отмечен некоторый рост иммиграции из Дагестана^[43]. Начиная с 1874 года приток в Османскую империю выходцев с Северного Кавказа почти полностью прекратился, что отчасти было связано с мерами российской администрации по ограничению горской эмиграции^[43].

В 1877—1878 годах Османское государство столкнулось с двумя массовыми миграциями северокавказцев, порождёнными ходом и итогами русско-турецкой войны 1877—1878 годов. Одна из них была вызвана продвижением российских войск весной и летом 1877 года на Балканах, спровоцировавшим исход с занятых территорий значительной части мусульманского населения в направлении Стамбула и балканских портов; после войны ранее расселённым в европейской Турции северокавказцам (175 000—200 000 человек), в отличие от остальных беженцев, не было позволено державами вернуться в места прежнего проживания, и почти все они были перемещены в Анатолию и Сирию^[43]. Вторая переселенческая волна имела место непосредственно с Кавказа и включала не менее 30000 абхазов, покинувших родину после подавления инспирированного Портой антироссийского восстания^[43].

В период 1879—1913 годов происходили, как правило, лишь разрозненные переселения небольших партий, однако зафиксирован и ряд иммиграций относительно крупных групп (см. таблицу)^[44]. После 1903 года отмечались лишь единичные миграции с Северного Кавказа, практически полностью прекратившиеся с началом Первой мировой войны^[45].

Большая часть северокавказцев добиралась до османской территории морем, отправляясь из портов Туапсе, Анапа, Новороссийск, Сочи, Тамань, Керчь и других^[45]. На начальном этапе иммиграций и в периоды ограниченного притока переселенцев их доставляли непосредственно в Стамбул, откуда власти переправляли их в определённые для колонизации регионы; во время массовых наплывов, когда ресурсов столицы не хватало, мухаджиров высаживали и в других черноморских портах, обычно ближайших к местам предполагаемого поселения^[45]. Черкесы, подлежавшие расселению в балканских провинциях, первоначально прибывали в Варну, Констанцу и Бургас, откуда перевозились на повозках, по железной дороге или на кораблях австрийской дунайской флотилии во внутренние районы Болгарии, Добруджу, Косово и Македонию^[47]. Для иммигрантов, которых предполагалось поселить в Анатолии, портами высадки служили в основном Трабзон, Самсун и Синоп, а при скоплении больших масс людей — также Батум, Гиресун, Инеболу, Акчакале, Фатса и другие, откуда переселенцев направляли в провинции Западной, Центральной и части Южной Анатолии — Измит, Измир, Бурсу, Анкару, Токат, Сивас, Конью, Адану^[48]. Часть северокавказцев, прежде всего выходцев с Северо-Восточного и Центрального Кавказа, иммигрировала сухим путём через российско-османскую границу в Карс, Ардаган и Эрзурум, откуда их маршрут, как правило, пролегал в глубь Восточной Анатолии — в провинции Сивас, Мамуретульазиз, Ван, Муш, Битлис, Диярбакыр — либо далее в Сирию^[48].

Иммиграция нередко сопровождалась массовыми человеческими жертвами вследствие неблагоприятных погодных условий, голода, эпидемий и халатности чиновников как в ходе переезда с Кавказа в османские пределы, так и в период до окончательного поселения мухаджиров на новой родине^[48]. По официальным данным, из 150 000 «крымских, черкесских и ногайских мухаджиров», прибывших в страну до мая 1861 года, погибло 50 000^[48]. Во время большого черкесского исхода весной и летом 1864 года, по многочисленным свидетельствам, ежедневно в Трабзоне умирало 200—300 человек, а в Самсуне — 120—150^[48]. Близкие к этому уровни смертности фиксировались и после войны 1877—1878 годов среди беженцев и переселенцев, устремившихся в Анатолию с потерянных Портой балканских территорий и с Кавказа^[48].

Северокавказцы расселялись Портой практически на всей территории Османского государства, при этом заметны колебания в предпочтениях властей при выборе регионов колонизации на разных этапах^[48]. Вплоть до середины 1859 года переселенцы по стратегическим расчётам направлялись главным образом на Балканы; ввиду сокращения там свободных земель и отчасти в ответ на просьбы самих мухаджиров в конце того же года правительство приняло решение о начале интенсивной колонизации также в Анатолии, а после войны 1877—1878 годов поселения иммигрантов стали во всё большем числе создаваться в Сирии^[49].

На колонизационную политику османских властей существенное влияние оказывали требования великих держав, прежде всего России и Великобритании. Россия не желала допускать сосредоточения северокавказцев в приграничных районах, опасаясь их использования Портой в военных целях, а также их нелегального возвращения на родину, и настаивала на поселении своих бывших подданных в достаточно отдалённых от границы провинциях^[50]. Несмотря на экономическую привлекательность для османской стороны размещения прибывающих сухим путём мухаджиров вблизи границы, Порта, во избежание осложнений в отношениях с Россией, как правило считалась с этими требованиями, чем объясняется почти полное отсутствие иммигрантской колонизации в обширном Эрзурумском вилайете; после войны 1877—1878 годов между Санкт-Петербургом и Стамбулом было достигнуто соглашение о непоселении иммигрантов в регионах, расположенных к востоку от Сиваса^[50].

Порта была вынуждена учитывать и позицию Великобритании, которая внимательно следила за притоком иммигрантов и неоднократно вмешивалась в процесс их поселения в соответствии с собственными долгосрочными целями^[50]. В 1860—1870-е годы англичане выступали, отчасти под влиянием просьб греческого правительства, за ограничение колонизации на Балканах и предлагали разместить северокавказцев в районе между Чёрным морем и Эрзурумом в виде военных колоний, готовых к вооружённому противодействию потенциальному российскому вторжению^[51]. После подписания Берлинского трактата 13 (25) июля 1878 года и выхода на передний план армянского вопроса британская дипломатия, напротив, стала предпринимать усилия по недопущению поселения значительных групп мусульманских иммигрантов в Восточной Анатолии под предлогом защиты местного армянского населения^[52]. Соответствующее положение о проведении реформ для защиты армян от северокавказских переселенцев было закреплено в шестьдесят первой статье Берлинского трактата^[53].

Османское руководство, опасаясь дальнейшего вмешательства России во внутренние дела государства под предлогом защиты своих подданных, с начала 1860-х годов неизменно добивалось от иммигрантов при въезде в страну сдачи имевшихся у них российских паспортов и вступления в османское подданство^[52]. Значительная часть северокавказцев была изначально поселена Портой в балканских провинциях с целью увеличения численности мусульманского населения и предотвращения потери этих территорий в случае военного конфликта с европейскими державами; особенностью колонизации на Балканах было довольно компактное размещение переселенцев в крупных сёлах и кластерах сёл для обеспечения охраны границ и, при необходимости, подавления выступлений местных христиан^[52]. В Анатолии власти, во избежание образования иммигрантами изолированных этнических анклавов, стремились по возможности расселять их мелкими партиями среди коренного населения: в 1878 году Порта направила администрации Аданского вилайета предписание о рассредоточении находившихся там черкесских мухаджиров по 1—2 семьи в местных сёлах, однако провинциальные власти расселили по 10—15 семей в каждом селе, полагая, что так переселенцам будет проще адаптироваться; несмотря на это, стамбульское правительство потребовало выполнить первоначальное распоряжение, пообещав выделить дополнительные средства для предотвращения бедствования иммигрантов^[52].

Реализовать политику рассредоточенного поселения удавалось не во всех областях Анатолии — отчасти из-за сопротивления самих северокавказских общин разделению, отчасти ввиду необходимости обеспечения их безопасности в нестабильных регионах^[54]. Так, свыше 10 000 черкесских иммигрантов были компактно поселены на плато Узунъяйла в Сивасском вилайете, что диктовалось необходимостью создания условий для их успешной самообороны от давления кочевого племени афшаров; преимущественно в крупных колониях размещались северокавказцы и в Сирии — с целью защиты от нападений кочевников-бедуинов^[55]. Для подрыва власти традиционных феодально-патриархальных лидеров и укрепления среди переселенцев авторитета государства Порта, как правило, поощряла раздельное поселение предводителей общин от их «подданных»^[55].

Расселение сопровождалось проблемами: иммигранты нередко выражали несогласие отправляться на постоянное поселение в предложенные им регионы, наиболее частым мотивом отказов было стремление поселиться рядом с родственниками и соплеменниками, поскольку из-за хаоса в периоды наплыва больших масс людей разлучались даже близкие родственники^[55]. Правительство демонстрировало готовность к решению этой проблемы: главы провинциальных и окружных администраций были обязаны обеспечивать воссоединение разделённых семей в том регионе, где находилось большинство их членов^[55]. В конце 1878 года 700 черкесов, оказавшихся в районе города Катерини в Салоникском вилайете, были по их просьбе переправлены на корабле за счёт казны в Бейрут для поселения вместе с находившимися в Сирии членами их общины; в 1887 году 150 прибывших из России в Синоп черкесов обратились в Переселенческую комиссию с просьбой поселить их близ Синопа, где уже проживали их ранее иммигрировавшие родственники, вместо первоначально предполагавшегося Сивасского вилайета, и получили согласие Порты^[55].

В начале 1860 года при османском правительстве в связи с нарастающей волной северокавказской иммиграции была создана специализированная служба — Переселенческая комиссия (Мухаджирин комисйону), осуществлявшая практические колонизационные мероприятия и координацию действий центральных ведомств и провинциальных органов власти^[56]. При поселении иммигрантам выделялись главным образом пустующие и казённые, а в некоторых случаях дворцовые и вакуфные земли^[57]. Согласно правительственной инструкции по поселению мухаджиров 1859 года, на обустройство одного семейства требовалась в среднем сумма в 6000—7000 курушей, включавшая расходы на строительство дома, стоимость 1—2 волов, семян, сельскохозяйственного инвентаря и продуктов питания, а также персональные подённые пособия, выплачивавшиеся до сбора первого урожая; на весь процесс отводилось от 3 до 5—6 месяцев^[57]. Уже спустя два года министерство финансов сократило указанную сумму до 825 курушей, что было продиктовано стремлением к экономии средств перед лицом растущего притока переселенцев и ухудшающегося состояния государственной казны и привело к неуклонному уменьшению размеров и качества предоставляемого иммигрантам жилья^[58]. Сроки предоставлявшихся иммигрантам налоговых и конскрипционных льгот также демонстрировали тенденцию к сокращению: если в начале 1860-х годов поселённые иммигранты освобождались от уплаты налогов на 10 лет, а от воинской повинности на 25 лет, то к 1886 году эти сроки были снижены до 2 и 6 лет соответственно, а к концу XIX века — полностью отменены^[59].

На успешность адаптации иммигрантов немалое влияние оказывал характер их взаимоотношений с коренным населением; в османских документах отражены многочисленные случаи противодействия местных жителей поселению мухаджиров, а также случаи конфликтов колонистов с окружающим населением, перераставшие в длительные конфликты^[60]. Важнейшей проблемой, препятствовавшей хозяйственной адаптации иммигрантских поселений, являлась нехватка земли; правительство приняло постановление об обязательном наделении каждой мухаджирской семьи землёй в размере 100—130 дёнюмов в зависимости от плодородности почвы, при этом земля первоначально предоставлялась иммигрантам в пользование без права продажи, и лишь по прошествии 10—20 лет главам семей выдавались документы, подтверждающие право собственности^[61]. Часть мухаджиров, оказавшись не в состоянии обеспечить себя средствами к существованию, теряла полученные наделы, которые переходили в руки крупных землевладельцев из числа их соплеменников или местных жителей, а некоторая часть обедневших переселенцев обращалась к криминальной активности: только в округе Самсун в первой половине 1860-х годов черкесскими иммигрантами было похищено около 25 000 голов лошадей и крупного и мелкого рогатого скота^[61]. Материальной нуждой объяснялось и получившее распространение в первые годы после иммиграции явление продажи иммигрантами своих детей или детей родственников состоятельным османцам либо работорговцам^[61].

Отношение к мухаджирам в Османской империи было неоднородным: среди переселенцев, по свидетельству современника, встречались лица, «не прочь занимавшиеся промыслами, запрещаемыми Кораном», что порой вызывало неприязненное отношение местного населения к северокавказским выходцам^[62].

С первых этапов иммиграции северокавказские мухаджиры активно привлекались государством к военной службе. Ряд офицеров российской армии из их числа после вступления в османское подданство были зачислены в султанскую армию с присвоением аналогичных воинских званий, а для поощрения рядовых иммигрантов к службе правительством устанавливались специальные денежные выплаты^[63]. Иммигранты составляли важный кадровый резерв для иррегулярных военных формирований: в период войны 1877—1878 годов значительное число переселенцев с неистёкшим сроком конскрипционных льгот добровольно вступало в такие подразделения и принимало участие в боевых действиях на балканском и кавказском фронтах, что способствовало ускорению их социально-политической интеграции и повышению статуса в османском обществе^[63].

Использование мухаджиров в полиции и жандармерии являлось частью политики Порты последней четверти XIX века по поддержанию общественного порядка в провинциях со сложным ландшафтом и слабо контролируемым населением с племенной организацией; в восточных и юго-восточных вилайетах была выстроена «трёхъярусная» система безопасности, включавшая регулярные военные подразделения, иррегулярные конные полки хамидийе, сформированные из курдских и арабских племён, и набранные из черкесских и чеченских иммигрантов полицейские и жандармские силы (забтийе)^[63]. Северокавказцы, несмотря на их просьбы, не были включены в привилегированные полки хамидийе, поскольку, по мнению османского командования, их наездническое искусство было более востребовано в регулярных армейских и полицейско-жандармских подразделениях^[63].

Иммигрантская колонизация занимала существенное место в политике султана Абдул-Хамида II, направленной на укрепление центральной власти в Восточной Анатолии посредством ограничения самоуправства курдских племенных вождей и пресечения активности армянских группировок; Порте удалось создать в ряде ключевых пунктов региона немногочисленные, но эффективные с точки зрения выполнения военно-полицейских функций колонии этнических северокавказцев^[63]. В сирийском регионе иммигранты, помимо указанных функций, по замыслу властей были призваны содействовать сдерживанию давления бедуинов на оседлые поселения, уменьшению межплеменных распрей и их приобщению к занятию земледелием^[63]. В начале XX века власти сочли целесообразным поселить вдоль планируемой линии Багдадской железной дороги чеченских мухаджиров в расчёте на их привлечение к охране дороги от нападений курдов и бедуинов^[63].

Представители северокавказской диаспоры играли значительную роль в военной, политической и культурной жизни Османской империи. Потомок чеченских эмигрантов Махмуд Шевкет-паша в разные периоды занимал посты военного министра, министра иностранных дел и великого визиря Османской империи^[64]. В османский и республиканский периоды выходцы из Северного Кавказа пять раз занимали пост премьер-министра Турции, более десяти человек занимали министерские посты, а звания маршалов, генералов и адмиралов имели более 50 представителей северокавказских народов^[65]. Десятым президентом Турции был черкес Ахмет Недждет Сезер^[65].

Переселенческое движение представителей народов Дагестана в Османскую империю имело ряд особенностей, отличавших его от переселенческого движения среди других народов Северного Кавказа^[66]. Стремление к переселению в Турцию кавказских горцев-мусульман, начавшееся в 1858 году, продолжалось вплоть до начала 1920-х годов, особенно широкий размах оно приняло в 1864—1865 годах^[67]. По официальным, несколько заниженным сведениям, на протяжении 1858—1865 годов было выселено 493 200 человек, то есть 1/11 часть всего населения Кавказа, а всего за весь период после окончания Кавказской войны, согласно российской официальной статистике, в пределы Османской империи было выселено от 500 до 1800 тысяч человек^[67]. Из числа народов Дагестана, где масштабы переселения были незначительны, более других мигрировали аварцы и андийцы, кумыки и даргинцы^[67].

В отличие от большинства других регионов Кавказа, где до 1865 года переселение либо допускалось, либо прямо поощрялось (как, например, среди адыгов, чеченцев и ногайцев), в Дагестане переселенческое движение с самого начала сильно ограничивалось и даже запрещалось начальником Дагестанской области^[67]. В 1860 году начальник Дагестанской области отмечал настойчивое стремление к переселению у жителей некоторых мест Южного Дагестана, во главе которых стало общество Башлы, и, опасаясь распространения этого настроения на остальное население, выслал часть подстрекателей в Россию, а часть — в Турцию, после чего к концу 1860 года стремление к переселению начало утихать^[68]. В начале 1865 года переселенческие настроения вновь охватили население Дагестана — на этот раз жителей северо-западных районов области, что было связано с готовившимся переселением из Чечни; согласно письму из Темир-Хан-Шуры от 20 апреля (2 мая) 1865 года, из пограничных с Терской областью наибств Андийского округа стали поступать просьбы о разрешении переселиться в Турцию от 10 до 20 семейств одновременно, однако в соответствии с политикой сдерживания в этих просьбах было отказано^[68]. Населению Дагестанской области было объявлено, что по условиям, заключённым с турецким правительством, в 1865 году, помимо чеченцев, никому из жителей Кавказского края не дозволяется переселяться в Турцию^[69].

Среди причин, побуждавших горцев добиваться разрешения на эмиграцию, преобладали экономические мотивы, в частности обложение денежной податью жителей Темир-Хан-Шуринского округа^[69]. Коренное население Дагестана в целом было привязано к традиционным сёлам и оседлым формам хозяйствования; по замечанию А. П. Берже, дагестанец дорожил доставшимся трудами поколений клочком возделываемой земли и местом, где родился, более всего на свете^[69]. Тем не менее часть наиболее фанатично настроенных горцев Дагестана продолжала уходить в Турцию вместе с чеченцами: по свидетельству генерал-майора М. А. Кундухова, которому кавказская администрация поручила организовать переселение горцев Терской области, в 1865 году из Дагестана в Чечню приезжали многие с просьбой переселиться всем вместе^[69]. В северной части Дагестана, входившей в Кумыкский и Нагорный округа Терской области, массового переселения также не наблюдалось: по отчёту командующего войсками Терской области от 15 (27) апреля 1865 года, в Кумыкском, Кабардинском и Осетинском округах были приняты меры к удержанию этого стремления, а в случае переселения предполагалось ограничиться выпуском не более чем по 100 семейств из каждого округа^[69].

С 1865 по 1872 год из всех округов Дагестанской области разрешалось ежегодно увольнять для выезда в Турцию до 150 семейств, а из Кумыкского округа Терской области — до 100 семейств; в 1872 году квота была увеличена до 250 семейств, а в 1873 году — до 300, хотя реально выселилось 120 семейств в 1872 году и 179 — в 1873 году^[70]. Всего за период с 1865 по 1873 год из Дагестана в Турцию переселилось несколько более 2000 семейств, или примерно 12 000—14 000 человек^[70]. Желающему переселиться горцу Дагестанской и Терской областей полагалось оплатить все причитавшиеся налоги за 10 лет вперёд и получить письменное разрешение («приговор»), подписанное всеми взрослыми мужчинами сельского общества, а с 1867 года царские власти запретили продажу земли отъезжающими, мотивируя это тем, что земля не является собственностью горца-крестьянина, а принадлежит казне^[70]. Желавшие переселиться получали паспорта под видом отправления на богомолье в Мекку, при этом им объявлялось, что после ухода за границу возвращение на родину будет запрещено^[71].

Всего из Дагестана с 1858 по 1907 год в пределах Османской империи расселилось около 20 000 вынужденных мигрантов^[72]. Мухаджиры из Дагестана при переселении в Османскую империю в основном пользовались сухопутным маршрутом — через Азербайджан или Грузию до турецких городов Карс, Эрзурум, Муш — и реже морским путём через порты Одессы, Поти, Батуми и Новороссийска до турецких портовых городов Стамбул, Трабзон и Самсун^[70].

Чеченская община Турции сформировалась в 1865 году, когда Турция подписала с Россией соглашение о приёме переселенцев с Кавказа и их поселении в Малой Азии, в районе Диярбакыра и Сиваса^[73]. По этому соглашению в течение лета 1865 года около 5000 семейств, составлявших до 20 000 человек обоего пола, переселились в Турцию; вместе с ними ушли и карабулаки в количестве 6187 человек^[73]. Из Терской области было вывезено 4983 вайнахских семейства, 6262 арбы, 1120 голов крупного рогатого скота и 4726 лошадей; правительству удалось также привлечь к переселению почти всё население карабулаков (до 1500 семей), часть чеченцев (3502 семьи) и ингушей-назрановцев (до 100 семей) общей численностью 22 491 человек^[73]. Организация переселения позволила российской администрации доставить все 28 партий переселенцев до турецкой границы, что потребовало значительных расходов от казны^[73].

По мере вступления партий горцев на османскую землю процесс переселения стал давать сбои. В донесении от 14 (26) июля 1865 года сообщалось, что движение горских партий продолжается медленно по направлению к Эрзуруму, а затруднения возрастают вследствие неспособности скота переселенцев двигать арбы без выставления в среднем от 150 до 200 пар быков на партию^[73]. Главная трудность заключалась в отсутствии у турецких властей необходимых денежных средств для передвижения переселенцев, что могло помешать переходу партий вайнахов от Тек-Дага к Эрзуруму до наступления зимы^[73].

В рапорте куратора движения переселенческих партий капитана Зелёного на имя генерала Богуславского от 25 июля (6 августа) 1865 года сообщалось, что после прибытия в Карс генерала Кундухова 24 июля (5 августа) 1865 года распространились слухи о возможном поселении части чеченцев в Ванском пашалыке, около Муша, Битлиса и Гинджи, в долине Восточного Евфрата, вследствие чего капитан Зелёный отправился к Нусрет-паше для выяснения достоверности этого намерения^[74]. Нусрет-паша сообщил, что Муш и Ван, подобно Карпуту и Эрзингану, обозначены в качестве мест поселения чеченцев-переселенцев в инструкции турецкого правительства^[75]. Капитан Зелёный указал на противоречие такого размещения подписанному соглашению и намерение официально опротестовать это решение согласно данной ему инструкции, тогда как Нусрет-паша объявил, что не может не следовать полученным им указаниям, согласно которым Ван и Муш положительно рассматриваются как места поселения переселенцев из Чечни и Ингушетии, и уже распорядился об отводе им земель, направив туда не более 1500 семейств чеченцев, тогда как в Диярбакыре расселение вайнахов признавалось невозможным^[75]. Двойственность поведения Нусрет-паши исследователи объясняют его стремлением следовать данной ему инструкции при одновременном допущении возможности изменения позиции в силу складывающихся обстоятельств^[75].

Капитан Зелёный передавал также просьбу генерала Кундухова к начальнику Главного штаба о том, что в связи с тяжёлым климатом Диярбакыра переселенцев ожидает гибель^[75]. При анализе документов обнаруживается роль генерала М. А. Кундухова, которому в силу незнания первоначального плана размещения горцев в районе Диярбакыра и Эрзингана предварительная договорённость между Вали-пашой и Н. П. Игнатьевым представлялась откровением; по мнению исследователей, Кундухов не прочь был стать во главе переселившихся горцев, о чём свидетельствует фрагмент его мемуаров, адресованный сыну, в котором генерал объяснял свои действия религиозно-освободительными мотивами^[76].

На тревожные рапорты капитана Зелёного центр ответил двумя телеграммами. В первой из них, от 29 июля (10 августа) 1865 года, за подписью генерал-адъютанта Карцова, говорилось, что генерал Кундухов не получал никаких поручений от кавказского начальства и ему не предоставлено право решать вопрос о выборе места для поселения чеченцев^[77]. Во второй телеграмме, от 30 июля (11 августа) 1865 года, сообщалось о намерении командировать в Константинополь подполковника Генерального штаба Павлова для личных объяснений с посланником и содержалась просьба отправить его в Тифлис; в тот же день генерал Богуславский направил капитану Зелёному письмо с просьбой продолжать настаивать на исполнении турецкими властями условий заключённого посланником в Константинополе соглашения, поскольку правительство султана не желало бы связывать себя обязательствами, исполнение которых, по словам Нусрет-паши, было физически невозможно^[77]. При этом отмечалось, что в будущем году предполагалось переселить в Турцию ещё до 5000 семейств чеченцев^[77].

Значительную роль в переговорах о размещении переселенцев играл российский посол в Константинополе граф Н. П. Игнатьев, оказывавший на турецкое правительство давление в отношении выполнения пункта плана под названием «Диярбакыр»^[77]. Начальник Терской области Ю. С. Карцов также просил графа Игнатьева подключить своё влияние и авторитет при дворе турецкого султана для решения вопроса поселения чеченцев в Турции^[78]. Кредо Н. П. Игнатьева выражалось в его словах о необходимости иметь в Турции голос и влияние для того, чтобы при удобном случае продавать его тому, кто предложит больше, будь то Англия или Франция^[78]. Согласно сохранившимся документальным источникам, у обеих сторон имелся шанс избежать конфликтной ситуации: Нусрет-паша указывал, что если не представится возможности поселить чеченцев за Диярбакыром, то они могут быть поселены на левой стороне Евфрата, однако российские чиновники не проявили особого стремления к решению этого вопроса^[78].

Вскоре перед чеченцами-переселенцами возникла и проблема возвращения на историческую родину — как только горцам стало ясно, что обещанной для получения урожая земли им не дали и не дадут, а нормальных условий жизни не создадут; эта проблема обострилась к началу октября 1865 года, когда в условиях приближающейся зимы турецким властям была дана директива отправлять чеченцев от Муша, Эрзурума и Вана в сторону Диярбакыра^[78].

После русско-турецкой войны 1877—1878 годов одним из направлений переселения потоков северокавказских иммигрантов стали земли Сирии и Иордании, что было связано с положением Сирии как неспокойной провинции Османской империи, где во второй половине XIX века наблюдалось пробуждение национального самосознания и религиозные и национальные столкновения различных групп населения^[53]. Порта рассчитывала использовать черкесов в противостоянии с друзами и для защиты крестьян и земель от нападений бедуинов и курдов, а поселения черкесов превращались в военные крепости^[79]. К началу XX века из Сирии было вытеснено около 45 000 христиан, переселившихся в Америку^[79]. Российский консул в Бейруте К. Д. Петкович отмечал, что с помощью черкесской иммиграции Порта стремилась одновременно увеличить процент мусульман и получить значительное число подготовленных воинов для подавления восстаний и участия во внешних войнах^[79].

Начало сирийскому переселению черкесов было положено в 1860-х годах: первые переселенцы прибыли в северную Сирию и осели в Марашском санджаке, где на них была возложена обязанность контроля неспокойного округа Зейтун, населённого армянами^[79]. В начале 1870-х годов в окрестностях Хомса, в санджаке Хауран и на Голанских высотах было размещено по четыреста черкесов; к 1880-м годам там проживало 800 черкесских семей в шести сёлах^[79]. Наибольшее количество черкесов из европейской части Турции прибыло в Сирию в конце 1870-х годов, после войны 1877—1878 годов^[79].

Черкесские переселенцы с балканского направления попадали в Сирию морским путём — через черноморские порты Болгарии и Румынии к сирийскому побережью — и сухопутным — до Эгейского моря и далее на повозках^[80]. Первая 1000 человек была доставлена в порт Бейрута зимой 1878 года, ещё 1500 обосновались в Акре и 2000 — в Триполи; весной 1878 года в Латакию прибыло 1300 человек из Салоник^[81]. Согласно докладной записке из Халеба от 3 (15) марта 1878 года, в Александретту было привезено 20 000 черкесов, однако не все они добрались до мест назначения: ввиду отсутствия лекарств и антисанитарных условий многие гибли в пути, другие оставались в сёлах по дороге, а некоторые возвращались в Константинополь^[81]. К концу весны 1878 года, по данным британского консульства в Бейруте, число прибывших туда черкесов составило 5000 человек, а по французским сведениям — 20 000; к концу лета 1878 года в Бейруте было высажено ещё около 1000 черкесов, среди которых распространились инфекционные болезни, вследствие чего власти отослали их в Наблус^[82]. В сентябре 1878 года из Салоник в Бейрут морем было привезено 900 черкесов, которых отказались принимать и переправили в Акру; к концу 1878 года численность черкесов в Сирии, Ливане и Ливии составила 45 000 человек, а местные власти оказались не готовы к столь значительному притоку переселенцев, что привело к высокой смертности среди прибывших^[82].

Черкесы были расселены в сирийских городах Халеб, Александретта, Хомс, Хама, Дамаск и их пригородах, а также на иорданской территории, где было образовано семь черкесских деревень с населением около 3000 человек^[83]. Пятьдесят семей шапсугов, переживших гибель корабля «Сфинкс» в Эгейском море, поселились в иорданском городе Аммане; по свидетельству французского путешественника Лоренца Олефанта, к 1880-м годам в Аммане оставалось около 150 черкесов, основавших квартал Мухаджирин^[83]. В том же году 50 шапсугских семей поселились в области Кфар-Кама у озера Тивериад, на следующий год к ним присоединилось ещё 200 шапсугов; эти переселенцы вместе с двумястами черкесами в 1880-х годах основали на границе с Ливаном село Рихания^[83]. Около города Хадеры 500 шапсугов, переправленных с Балкан, основали ещё одно поселение, просуществовавшее около 50 лет и опустевшее вследствие неблагоприятного влажного климата^[83].

Переселение черкесов в район Аммана было также связано со строительством Хиджазской железной дороги, для вооружённой охраны которой предполагалось привлечь иммигрантов; бедуины, для которых источником дохода был местный караванный транспорт, всячески препятствовали строительству^[84]. Зимой 1900 года в Дамаск были присланы 260 кабардинцев, которых временно разместили в свободных гостиницах и мечетях, обеспечили денежным пособием, а затем отправили в Амман и Наур; год спустя в Сирию прибыло ещё около 900 кабардинцев, поселённых в Заиорданье, в пригороде Зарки^[85]. В канун Первой русской революции 1500 кабардинцев во главе с дворянином Талостаном Анзором приплыли в Александретту, а затем были переправлены в Халеб, где за год было сосредоточено до 3000 кабардинцев^[86]. Ввиду задержек с выполнением турецкими властями своих обещаний около 300 кабардинцев с оружием напали на местную администрацию, и лишь регулярные войска сумели пресечь возникшее противостояние, продолжавшееся месяц; впоследствии земли для расселения были выделены, и в области Ханасир были основаны два кабардинских села^[86].

Переселение выходцев с Северного Кавказа в Сирию осуществлялось под контролем иммигрантской комиссии в Стамбуле, а с 1902 года в Дамаске действовала организация помощи черкесам, занимавшаяся организацией расселения, обеспечением северокавказцев денежными субсидиями, продуктами питания, тягловой силой и орудиями труда, а также содействовавшая строительству домов; её членами были Хосров-паша, Мирза-паша и Мухаммед Хабжоко^[87]. Порта избегала компактного и изолированного проживания черкесов, допуская расселение только в смешанных по этническому составу населённых пунктах с сохранением поквартального расселения кланов и семей^[87]. В подтверждение намерения выполнить условия Берлинского трактата 1878 года турецкий султан издал фирман «О запрещении черкесам возвращаться в европейскую часть империи», датированный 18 (30) апреля 1879 года^[87].

К 1860 году почти всё горское и ногайское население, проживавшее между реками Кубанью и Лабой, а также небольшие общества между Лабой и Белой, переселилось в Османскую империю^[31]. Официальный учёт численности мухаджиров, который вела российская администрация, не отличался точностью: в военное и послевоенное время лишь приблизительно определялась даже численность оставшегося на месте населения, а данные различных ведомств — например, местных приставств Кубанской области и штаба командующего войсками — порой расходились почти вдвое; серьёзная статистическая работа была «далеко не по силам» местному начальству, а сами жители нередко занижали численность своих аулов при угрозе обложения податью либо завышали её в расчёте на получение земельного надела по числу указанных жителей^[88].

Точная общая численность северокавказцев, переселившихся в Османскую империю, остаётся предметом дискуссий, поскольку подсчёты затруднены значительной убылью переселенцев в пути вследствие гибели детей и стариков, а также постоянным и слабо контролируемым характером миграционного потока^[89]. Британские, французские и российские источники конца XIX — начала XX века приводят различающиеся оценки численности переселенцев по отдельным регионам расселения (см. таблицу)^[89].

По оценке Ш. Т. Абдуразаковой, оказавшиеся на территории Османской империи мухаджиры численностью, по различным подсчётам, 1,5—1,7 миллиона человек были вынуждены адаптироваться к новым условиям существования^[90].

Формально путь обратно в Россию для мигрантов был закрыт. В 1872 году черкесские переселенцы через посла Российской империи в Стамбуле Н. П. Игнатьева направили Александру II письмо с просьбой разрешить им вернуться на родину, однако получили категорический отказ^[21].

Известны случаи, когда чеченцы, пытавшиеся перейти границу для возвращения, были рассеяны турецкими войсками, среди мухаджиров имелись убитые и раненые^[21]. Начиная с конца XIX века российские власти препятствовали выезду северокавказцев, выпуская за границу преимущественно тех, кто представлялся политически неблагонадёжным, что, по мнению С.-Э. С. Бадаева, было связано со стремлением сохранить землепашцев, привыкших к кавказской почве, и лишить Османскую империю возможности формировать кавказские воинские подразделения; в этот период эмиграция продолжалась преимущественно под предлогом паломничества в Мекку^[21].

Активное привлечение мухаджиров к добровольной военной службе привело к тому, что к началу Первой мировой войны северокавказцы стали неотъемлемой частью османской военной элиты^[64]. У диаспоры, помимо мифа об общей родине — Северном Кавказе, сформировалась дополнительная, османская идентичность, чему способствовали обучение в османских, в том числе военных, учебных заведениях и представление об Османской империи во главе с султаном-халифом как об общем доме мусульман^[64]. После прихода к власти младотурок в 1908 году для северокавказской диаспоры в Османской империи начался период активной общественной деятельности: было создано Черкесское общество взаимопомощи, а также издавалась первая черкесская газета на турецком языке^[91]. В 1914 году в Стамбуле была учреждена общественная организация — Комитет народов Кавказа, объединивший представителей Северного Кавказа и Закавказья и ставивший перед собой политические цели освобождения Кавказа^[92]. Общество единения Кавказа 20 ноября (3 декабря) 1917 года направило обращение Стокгольмской и Бернской мирным конференциям с просьбой о признании Кавказской Конфедерации^[92].

По наблюдению Г. В. Чочиева, среди северокавказцев в Османской империи присутствовали как сторонники власти султана, так и сторонники Мустафы Кемаля Ататюрка и национального движения, а также сторонники демократических перемен по европейскому пути^[92]. Значительную военную роль представители диаспоры сыграли во время войны за независимость Турции, при этом выступали по обе стороны конфликта: важную роль в объединении мухаджиров вокруг Ататюрка сыграл военно-морской министр Хюсейн Рауф Орбай, тогда как представитель черкесской знати Ахмед Анзавур поднял в Северо-Западной Анатолии восстание против кемалистов и поддержал интервенцию Антанты, для подавления которого были направлены войска, состоявшие преимущественно из северокавказцев^[93].

После распада Османской империи лидеры северокавказской диаспоры поддержали Кемаля Ататюрка в возглавленной им национально-освободительной борьбе; его соратниками были Рауф Орбай, ставший первым премьер-министром новой Турции, Бекир Сами-бей, назначенный первым министром иностранных дел, организатор партизанского движения Черкес Ресим Адхам (Этем) и другие^[65]. Партизанские формирования 1919—1920 годов, по оценке Б. Р. Алиева, являлись единственной боеспособной силой в борьбе с интервентами, и северокавказцы составляли около половины их численности — порядка 20 000 человек^[65]. Последовавший курс на тюркизацию страны и укрепление личной власти Ататюрка, сопровождавшийся ограничениями в отношении неугодных политиков, привёл к отставкам и выезду из страны многих видных деятелей диаспоры; принятые в 1930 и 1934 годах законы о турецком языке и фамилиях исключили возможность получения северокавказцами статуса национального меньшинства в Турции, закрывались общественные организации, школы и клубы, созданные выходцами с Северного Кавказа, ограничивалось изучение и использование родных языков^[94].

Положение чеченцев и других северокавказских народов на территории Сирии, Иордании, Ливана, Ирака и Палестины изменилось, когда эти регионы вошли в состав подмандатных территорий Франции и Великобритании; северокавказцы оказались в положении национального меньшинства, воспринимавшегося как часть уходящей османской власти со стороны как европейской администрации, так и местного населения^[95]. Вплоть до провозглашения независимости Сирии в 1946 году чеченцы и черкесы были окружены настороженным отношением друзов и бедуинов, с одной стороны, и французских властей — с другой; консолидации диаспоры способствовало созданное в Дамаске Черкесское благотворительное общество^[96]. В Турции чеченцы как национальное меньшинство были на протяжении десятилетий лишены возможности изучать родной язык в рамках государственной политики, направленной на стирание этнических различий, однако представителям диаспоры удалось его сохранить^[96].

Во второй половине XX века представители северокавказской диаспоры сохраняли интерес к исторической родине; в Турции создавались организации как просоветской, так и антисоветской ориентации, а в Сирии многие северокавказцы вступали в левые и прогрессистские организации, в том числе ради возможности посетить Советский Союз^[97]. Иорданский бригадный генерал чеченского происхождения Абд аль-Латиф Сайед-Батал Бено, будучи военным атташе Иордании в СССР, добивался согласования поездки на историческую родину^[98].

Начиная с 1990-х годов внимание диаспоры к событиям на Кавказе усилилось в связи с распадом Советского Союза; диаспоры в Иордании и Сирии заняли позицию, призывавшую к мирному и компромиссному решению чеченского конфликта с учётом как права чеченского народа на самоопределение, так и территориальной целостности Российской Федерации, тогда как диаспора в Турции поддерживала сепаратистские структуры Чеченской Республики Ичкерия^[98]. В период сирийского кризиса, начавшегося в 2011 году, нейтральная позиция диаспоры вызвала негативную реакцию со стороны как сирийских властей, так и оппозиционных групп, что способствовало новому этапу миграции потомков северокавказцев, часть которых репатриировалась в Россию^[99].

По оценке историка Б. Р. Алиева, основанной на полевых исследованиях, численность северокавказской диаспоры в Турции составляет около 2,5 миллиона человек, тогда как в различные исторические периоды численность представителей северокавказских народов в мире оценивалась от 500 000 до 3 000 000 человек^[100]. Крупнейшей организацией диаспоры является образованная в 2003 году в Анкаре Федерация Кавказских Обществ (KAFFED), объединяющая более 60 обществ; крупные организации также действуют в Стамбуле, Сивасе, Самсуне, Мерсине, Эскишехире, Ялове, Бурсе, Кютахье и Измире^[65]. Согласно данным полевых исследований Б. Р. Алиева, в 57 вилайетах Турции выявлено более 900 населённых пунктов компактного проживания представителей северокавказской диаспоры, среди которых абадзехи, абазины, абхазы, аварцы, адыгейцы, балкарцы, бесленеевцы, бжедуги, дагестанцы, даргинцы, жанеевцы, ингуши, кабардинцы, карачаевцы, кумыки, лазы, лакцы, лезгины, натухайцы, ногайцы, осетины, темиргоевцы, убыхи, хатукаевцы, черкесы, чеченцы и шапсуги^[65].

Роль выходцев из Северного Кавказа в политической, военной и культурной жизни Османской империи была значительной: султан Сулейман I являлся черкесом по матери, черкешенкой была также мать султана Махмуда II, женатого на кабардинке — матери султана Абдул-Азиза; черкесского, абхазского, шапсугского и убыхского происхождения были и матери турецких султанов Мурада V, Абдул-Хамида II, Мехмеда VI Вахидеддина и последнего халифа Абдул-Меджида II^[65].

В годы Второй мировой войны часть представителей северокавказской диаспоры Турции была привлечена к деятельности против СССР: по данным немецкого посла в Анкаре Ф. фон Папена, в мае 1942 года начальник генерального штаба Турции маршал Февзи Чакмак обещал передать в распоряжение германской разведки для организации диверсий против СССР значительное число состоявших на службе в турецкой армии офицеров — выходцев с Кавказа и Азербайджана^[94]. В составе Восточных легионов вермахта, формировавшихся в январе—феврале 1942 года, был создан Кавказско-магометанский легион, в августе 1942 года преобразованный, после выделения из него Азербайджанского легиона, в Северокавказский легион; в войсках СС существовало «Восточно-мусульманское объединение», в состав которого входила боевая группа «Северный Кавказ», а в системе военной разведки Абвер в 1941 году было образовано соединение «Бергман» со специальной командой «Шамиль» для действий на Северном Кавказе^[101].

Общественные организации северокавказской диаспоры Турции занимаются культурно-просветительной, спортивной и благотворительной деятельностью; турецкие президенты, в том числе Реджеп Тайип Эрдоган, традиционно начинали свои избирательные кампании с общения с крупными северокавказскими объединениями^[101]. Турецкая конституция официально не признаёт ни родные языки, ни культурную автономию северокавказцев, вследствие чего представители диаспоры не имеют статуса национального меньшинства^[101]. Представители диаспоры и её руководства поддержали действия Российской Федерации по признанию независимости Абхазии и Южной Осетии во время грузино-южноосетинского конфликта в августе 2008 года^[101].

Дагестанцы, переселившиеся в Османскую империю, расселялись преимущественно в турецких Мушском, Сивасском, Карском, Токатском, Стамбульском, Измирском и Кайсерийском вилайетах, а также в Ираке, Иордании, Сирии, Саудовской Аравии и Египте^[102]. По переписи, проведённой французской мандатной администрацией перед началом Второй мировой войны, на территории Сирии существовало 44 селения северокавказских переселенцев общей численностью 4039 семей, из которых в 13 селениях проживало абадзехское население, в 12 — бжедуги, в 2 — дагестанцы, в 7 — кабардинцы, в 5 — чеченцы, в 2 — осетины с карачаевцами^[103]. На территории Сирии проживало 240 дагестанских и 320 чеченских семей, а по оценке А. М. Магомеддадаева, в 1930-е годы на территории Сирии проживало около 25 000 выходцев с Северного Кавказа^[103].

Оценки численности северокавказского населения Сирии в разные периоды сведены в таблице^[104]. По данным Б. Р. Алиева, дагестанцев в Сирии проживало не менее 8000 человек, а с учётом иных оценок к началу 2000-х годов в Сирии проживало около 80 000 выходцев с Северного Кавказа^[104].

Дагестанская диаспора сформировалась также в Ираке, где наиболее известным представителем диаспоры был сын Мухаммада Фаззил-паши, губернатора Мосула, маршала Османской империи, — Гази Дагестани, генерал Генерального штаба армии Ирака, чей сын Тимур Дагестани впоследствии служил в министерстве иностранных дел Иордании и был женат на сестре короля Иордании^[104].

Дагестанская диаспора оказалась менее подвержена ассимиляции по сравнению с диаспорой в Сирии, что объяснялось её большей численностью в Турции и преимущественно мононациональным характером поселений вплоть до 1960-х годов, тогда как в Сирии дагестанцы имели всего два поселения^[105]. Выходцы из Дагестана основали в Турции ряд селений, в том числе Армуткёй, Явукёй, Дагистание и Енигази^[106]. Согласно данным переписей, численность лиц, причислявших себя к кавказцам, в Турции существенно колебалась на протяжении XX века, что связывается, в частности, с проводившейся при Ататюрке политикой тюркизации народов Турции^[107].

В Турции с 1977 года действует стамбульская организация «Фонд Шамиля», объединяющая проживающих в Турции дагестанцев и созданная внуком имама Шамиля Саидом^[107]. В 1992 году в Махачкале состоялся Первый Международный конгресс соотечественников Дагестана, подтвердивший создание Всемирной ассоциации соотечественников Дагестана, а в 1997 году была проведена международная конференция, посвящённая 200-летию имама Шамиля^[108].

Мухаджирство существенно изменило этническую карту Северного Кавказа: в районах наибольшего оттока мусульманского населения национальный состав менялся значительно, а порой и полностью. Наряду с военными действиями Императорской армии в 1840—1860-е годы, административными реформами российского правительства и переселением малоземельных горских обществ на равнины Предкавказья, а также встречным заселением региона представителями других национальностей, мухаджирство являлось одним из ключевых факторов, определивших демографический облик Северного Кавказа во второй половине XIX века^[109].