Аскольдова могила (роман)

Михаил Загоскин был уже автором многих сочинений, когда роман «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году» принёс ему наконец всеобщее признание^[1]. «…Все, — писал Сергей Аксаков, — обратились к Загоскину: знакомые и незнакомые; знать, власти, дворянство и купечество, учёные и литераторы — обратились со всеми знаками уважения, с восторженными похвалами…»^[2]

От писателя ждали новых исторических романов, но опубликованный в 1831 году «Рославлев, или Русские в 1812 году», по свидетельству С. Аксакова, был встречен уже не столь восторженно, вызвал немало споров. Так, А. Пушкин в том же году взялся за сочинение собственного «Рославлева» — в противовес Загоскину^[3].

Третий, написанный в 1833 году роман, «Аскольдова могила», как утверждал В. Кузнецов, и вовсе разочаровал^[4]. Юрий Беляев полагает, что речь идёт скорее о восприятии этих романов в литературной среде: количество их переизданий свидетельствует о том, что Россия читала Загоскина^[5]. Это признавал и Виссарион Белинский: «Появление каждого нового романа г. З. — праздник для российской публики. […] Публика не хочет и знать, что говорит о нём критика: она знает его сама, а на критику смотрит, как на непризванного судью в чужом семейном доме»^[6]. Разочарование литературных кругов имело более общие причины — охлаждение к самому жанру исторического романа, как явлению романтизма; проза на современную тематику в это время уже тяготела к реализму и психологизму^[5].

Обращение писателя к истории России было обусловлено, с одной стороны, увлечением образованного общества исторической прозой, прежде всего романами Вальтера Скотта, а с другой — возрастающим интересом к собственному прошлому, в том числе к истории Древней Руси. Ещё в 1810 году была опубликована незавершённая повесть М. Муравьёва «Оскольд», в 1828 году А. Бестужев написал повесть «Роман и Ольга», а К. Батюшков в 1832-м — повесть «Предслава и Добрыня»^[7][8]. Загоскин в своём третьем романе вновь обратился к одной из тех эпох, с которых, по его словам, «начинается как бы новое существование народов в их политическом и нравственном бытии»^[9]. А кроме того, как признавался сам автор, ему захотелось погрузиться в те далёкие времена Руси, «когда в дремучих лесах её перекликались лешие и раздавался хохот хитрых русалок; когда в бурные осенние ночи, на вершине Кучинской горы, собирались колдуны, оборотни и злые ведьмы или, купаясь в утреннем тумане, резвились меж собой вертлявые кикиморы, и грозный Бука, на сивом коне своём, носился по лесам и долам…»^[10]

Историческая основа

В романе «Аскольдова могила» Загоскин обратился к временам слишком отдалённым, слишком мало изученным, чтобы написать действительно исторический роман^[11]. Писатель предвидел упрёки в исторической недостоверности сюжета и в первой главе романа писал: «Пусть называют мой рассказ баснею: там, где безмолвствует история, где вымысел сливается с истиною, довольно одного предания для того, кто не ищет славы дееписателя, а желает только забавлять русских рассказами о древнем их отечестве»^[10].

События, о которых рассказывается в романе, отнесены автором к 80-м годам X века, к недолгому периоду между захватом Владимиром Киева в 978 году и его крещением, состоявшимся в 987 году^[12]. Княжение в Киеве Владимир Святославич начал с того, что устроил рядом со своим двором языческое капище, но, по преданию, христианство в это время уже распространялось на подчинённых Киеву землях; христианки, как считают историки, были и среди жён великого князя^[13].

Помимо Владимира Святославича, в романе есть ещё одно историческое лицо или, по крайней мере, персонаж, имеющий исторический прототип: варяг Буды (или Будый) — в русских источниках он именуется Блудом^[14][15]. Согласно летописной традиции, он был дядькой («кормильцем») и воеводой киевского князя Ярополка Святославича, но изменил ему, предоставив Владимиру возможность в 978 году убить старшего брата, — это единственный почерпнутый в летописях факт биографии одного из главных героев романа^[14][16]. В «Аскольдовой могиле» это персонаж без имени, автор называет его «неизвестным» и «незнакомым», но в главе 3 второй части романа «незнакомый» рассказывает, как, будучи приближённым и любимцем Ярополка, отдал его в руки Владимира, — сознаётся в том самом деянии, которое летописцы приписывают Блуду^[17][16].

По версии В. Н. Татищева, Блуд был убит Владимиром за то, что предал своего государя, Ярополка, однако летописи утверждают, что в 1018 году он был ещё жив, и называют его пестуном Ярослава^[16]. В образе «неизвестного» соединились обе версии: Владимир не убил его, но проклял; у Загоскина великий князь и убийство Ярополка приписывает «гнусному предателю Блуду»^[18].

Есть в романе ещё один персонаж, которого некоторые исследователи считают историческим лицом: верховный жрец Перунова капища Богомил, прозванный Соловьём за своё сладкоречие^[15][19]. Татищев, ссылаясь на Иоакимовсуюй летопись, упоминает его в связи с крещением Новгорода; Загоскин ввёл Богомила в свой роман с тем же прозвищем^[15][19].

На основной конфликт романа — противостояние христианства и язычества — накладывается династический конфликт. У Загоскина «неизвестным» в его борьбе против Владимира движет желание восстановить историческую справедливость: династию Рюриковичей он считает незаконной^[20]. Как сообщает «Повесть временных лет», правители Киева Аскольд и Дир, бывшие дружинники новгородского князя Рюрика, в 882 году были убиты Олегом, пожелавшим присоединить Киев к своим владениям^[21]. По преданию, сохранённому летописцем, Аскольд был убит и похоронен на Угорской горе близ Киева^[22].

Считалось, что во время своего похода на Византию Аскольд принял христианство, потому и на могиле его некто Ольма позже построил церковь Святого Николы^[22][23]. По этой же причине у Загоскина члены киевской христианской общины тайно собираются по ночам у Аскольдовой могилы, на развалинах церкви^[24]. В романе есть эпизод, заимствованный Загоскиным у Н. Карамзина и присутствующий в «Повести временных лет», — «жертвоприношение» христиан Фёдора и его сына Иоанна, которых Русская православная церковь считает первыми христианскими мучениками на Руси^[15].

В рыбацкой деревушке на берегу Днепра близ Киева появляется Неизвестный. Он прославляет времена «законных князей» Аскольда и Дира и пытается настроить рыбаков против князя Владимира^[27]. Восемнадцать лет назад этот человек прятал в лесу правнука Аскольда; но ребёнка похитили приближённые Святослава, и теперь он разыскивает среди дружинников Владимира молодого человека, не знающего ни отца, ни матери и носящего на шее золотую гривну, — желая свергнуть Владимира и посадить на киевский стол «законного наследника».

Неизвестный обращается за помощью к Богомилу, верховному жрецу Перунова капища^[28]. Но жрец не знает, что для него выгоднее — помочь Неизвестному в его розысках и, следовательно, в борьбе с Владимиром, который всё больше отвращается от Перуна, или выдать заговорщика князю. Богомил знает обладателя золотой гривны с надписью «Аскольд, князь Киевский», но не сообщает об этом Неизвестному, а дружинника, ни во что его не посвящая, жрец давно убедил никому не показывать амулет и не рассказывать о нём. Он и Неизвестного убеждает в том, что гривной, скорее всего, завладел кто-нибудь ещё при похищении ребёнка^[29].

Молодой дружинник, княжеский отрок Всеслав влюбляется в дочь дровосека, живущую в глухом лесу недалеко от Киева^[30]. Её молитвы у могилы матери воскрешают в юноше детские воспоминания о княгине Ольге, в доме которой он недолгое время жил. Своими переживаниям Всеслав делится с другом детства княжеским стремянным Стемидом: оба сироты, они выросли в доме Малуши, матери Владимира^[31][15].

Сведения, собранные для него Торопом, убеждают Незвестного в том, что Всеслав и есть правнук Аскольда^[32]. Он сообщает об этом дружиннику, как и о своём намерении передать ему киевский стол; но княжеский отрок не хочет восставать против Владимира, ему ненавистна измена^[33]. В то время как возлюбленная Всеслава, Надежда, вместе со своим отцом, Алексеем, возглавляющим местную христианскую общину, пытается обратить дружинника в свою веру, Неизвестный стремится пробудить в нём честолюбие и властолюбие^[34].

Чтобы убедить Владимира и «многих нечестивых граждан киевских» в величии Перуна, Богомил решает принести в жерту божеству малолетнего сына христианина Фёдора. Отец и сын погибают; страшное зрелище окончательно отвращает Всеслава от язычества^[35]. Он раскрывает Алексею тайну своего рождения; иерей в разговоре с Неизвестным обещает донести о его замыслах Владимиру, полагая это «долгом каждого русского». Неизвестный убивает Алексея^[36].

По наущению Неизвестного, желающего настроить Всеслава против князя, ключник Вышата похищает Надежду для утех Владимира. Пытаясь спасти невесту, Всеслав убивает дружинника и вынужден скрываться от княжеского гнева^[37]. Ему удаётся с помощью Торопа вызволить Надежду из Предиславина, где томятся наложницы князя, но Вышата высылает за беглецами погоню^[38][39].

Тороп приводит Всеслава и Надежду на берег Днепра, к разрушенной церкви, где их ожидает единственный человек, который может спасти, — Неизвестный со своим челноком. Из развалин выбегает Стемид; приняв его за посланца Вышаты, Неизвестный, защищая Всеслава, смертельно ранит стремянного — и обнаруживает на его груди золотую гривну. Потеряв всякий интерес к княжескому отроку, Неизвестный уплывает прочь, увозя с собой Торопа и мёртвого Стемида; Всеслав и Надежда, преследуемые Вышатой, бросаются с высокого утёса в Днепр^[40][41].

Критики отмечают, что некоторые второстепенные персонажи, прежде всего Тороп Голован и дружинник Фрелаф, удались автору лучше, чем главные герои, недостаточно прописанные^[11][42].

Владимир Святославич. Великий князь впервые появляется в романе только в главе 4 третьей части; его образ в большей степени складывается из рассказов других персонажей, свидетельствующих главным образом о его распутной жизни, необузданном нраве, жестокости и мстительности^[43]. Между тем Богомила беспокоит разочарование князя в языческих богах и его излишне лояльное отношение к христианам^[44]. «Чудесная метаморфоза» происходит, когда юноша-христианин Дулеб, чья невеста была похищена для княжеских утех, ценою собственной жизни спасает Владимира на охоте. Встреча с Дулебом, его обличения и вместе с тем прощение меняют отношение князя к христианам^[41].

Неизвестный (также «незнакомый» и «незнакомец»). «Колоссального роста мужчина, лет сорока пяти, с окладистою русою бородою»^[45]. Дед Неизвестного был приближённым Аскольда; как сообщает в романе Богомил, этот человек «взял на себя клятвенное обещание, не выполненное ни отцом его, ни дедом: воздать злом за зло, кровью за кровь»^[46]. Этой цели Неизвестный посвятил всю свою жизнь, у него нет ни дома, ни жены, ни детей. Рано умершая внучка Аскольда поручила Неизвестному заботу о своём малолетнем сыне; он называет себя Веремидом — именем отца Аскольдова правнука, потому что подлинное его имя «проклято всеми народами»^[47]. Он жил у печенегов и подружился с их князем, сумел склонить на свою сторону императора Византии. При этом, утверждает Неизвестный, он не желает зла своим согражданам, и правнук Аскольда, как человек, который может княжить по праву, нужен ему в том числе и для предотвращения безначалия и междоусобия^[48].

Всеслав. 22-летний дружинник, отважный и искусный воин, любимый отрок Владимира; предубеждённый против христиан, он не находит удовлетворения и в языческой вере^[49]. Встреча с Надеждой, общение с её отцом постепенно изменяют характер и мировоззрение Всеслава^[15]. «Поставив в центр романа ищущего героя, — пишет А. Шохина, — Загоскин заставляет силы добра и зла бороться за обладание его душой»^[50].

Надежда. Девушка-христианка, дочь руководителя киевской христианской общины Алексея. Исследователи считают, что глухой лес, в котором Надежда живёт уединённо, не участвуя ни в каких девичьих забавах, — романтическая «модель мироустройства с идиллическим типом пространства». В своём лесу Надежда и Алексей обретают гармонию, атмосферу «духовного благополучия и христианской любви к ближнему»^[39].

Алексей. Иерей; в прошлом воевода Ярополка, по имени Варяжко, теперь он зарабатывает на жизнь рубкой дров для киевлян^[51]. По описанию автора, Алексей имеет «величественный и вместе кроткий вид старца»; с седой бородой до пояса, со взором добрым и простосердечным, — это, считают исследователи, идеализированный национально-религиозный характер. Хотя он далеко не главный герой романа, именно Алексей в «Аскольдовой могиле» противопоставлен князю-язычнику и княжескому окружению^[41].

Богомил. Верховный жрец Перунова капища по прозвищу Соловей, главный в романе борец с христианством. В минуту отчаяния он готов был убить Владимира, как вероотступника; торгуясь с Неизвестным, требует, в случае победы противников князя, смерти всех христиан, неохотно соглашаясь на простое изгнание^[52]. Живёт Богомил в мрачном здании на вершине Кучинской горы; молодым дружинникам князя рассказывает, как христиане, собираясь по ночам у Аскольдовой могилы, едят малых детей и пьют человеческую кровь, творят такие страшные дела, что даже киевские ведьмы обходят это место стороной^[53][15]. В народе он славится своим обжорством и скаредностью: «сам ест за десятерых, а домочадцев своих морит голодом»^[54].

Тороп Голован. Гудошник, «что хотите: сказочку ли сказать, песенку ли сложить — на всё горазд»^[55]. Человек небольшого роста, но с огромной головой, за что и прозван Голованом. У него были, пишет Загоскин, «красные и раздутые… щеки, небольшие прищуренные глаза, рот, который почти соединял оба уха, круглый, вздернутый кверху нос, и вдобавок какая-то простосердечная и в то же время лукавая улыбка, от которой нос кривился в одну сторону, а рот в другую…»^[56]. Этот плутоватый персонаж в романе, в отличие от оперы Верстовского, отнюдь не воплощает доброе начало, являясь орудием воли Неизвестного^[57]. Тем не менее С. Аксаков считал, что именно в этом образе дарование Загоскина «явилось не только с той же силой, но даже с большим блеском, чем в прежних сочинениях»: «Какая бездна неистощимой весёлости, сметливости, находчивости и русского остроумия!»^[58].

Стемид. Стремянный князя, «молодой человек приятной наружности», верный и в службе, и в дружбе. Со Всеславом его связывает общее детство — сначала в доме княгини Ольги, затем на попечении её ключницы Малуши. По свидетельству Богомила, дружинники неразлучны как братья. Истинный язычник, непоколебимо верящий в леших, русалок и прочую нечисть, Стемид любит Всеслава, но не понимает; его душевные терзания и даже любовь Стемид и себе, и другу объясняет происками нечистой силы^[59].

Фрелаф. Княжеский дружинник, варжский витязь, «детина» с красным носом и рыжими усами^[53], он не играет сколько-нибудь важной роли в развитии сюжета, но оказался одним из наиболее ярких персонажей романа. Ю. Беляеву этот персонаж напомнил шекспировского Фальстафа; такой же трусливый и хвастливый, герой лишь в застольных попойках, он так же щедро одарён красноречием^[42].

Юрий Беляев отмечает некоторую старомодность романа: в нём ещё чувствуются «элементы оссиановского, мрачного колорита, присущего предромантической манере и стилю раннего романтизма»^[42]. «Аскольдова могила» — роман тайн, в котором сказалось и юношеское увлечение Загоскина «готической» прозой Анны Радклиф, в России до Вальтера Скотта самого популярного автора^[42][60]. В написанной годом позже, в 1834 году, повести «Вечер на Хопре» Загоскин признавался: «Не могу описать, какое неизъяснимое наслаждение чувствую я всякий раз, когда слушаю повесть, от которой волосы на голове моей становятся дыбом, сердце замирает и мороз подирает по коже»^[61][60].

Другой источник влияния не менее очевиден — историческими романами Вальтера Скотта зачитывалась вся Россия. За ним следовал Загоскин и в разработке характеров своих персонажей: как и у английского романиста, второстепенные персонажи в «Аскольдовой могиле» оказались прописаны лучше, чем главные герои^[42]. Так, Фрелаф, по мнению Ю. Беляева, «делает более разнообразной, более „разноцветной“ психологическую палитру романа с её излишне контрастной черно-белой гаммой»^[42]. С. Аксаков особо отмечал Торопа Голована; в целом достаточно критически оценивая роман, он писал: «Но в сценах народных, принимая их в современном значении, в создании личности весельчака, сказочника, песельника и балагура, Торопки Голована, дарование Загоскина явилось не только с тою же силой, но даже с большим блеском, чем в прежних сочинениях»^[58].

Анастасия Шохина считает, что определённое влияние на «Аскольдову могилу» оказал и упомянутый Загоскиным в «Рославлеве» роман . Софи Коттен «Матильда». Как и у Коттен, в «Аскольдовой могиле» центральным событием становится встреча девушки-христианки с приверженцем иной веры, который в конце концов склоняется к христианству. Как и в «Матильде», у Загоскина властитель похищает героиню, а влюблённый юноша освобождает её. И оба романа заканчиваются трагически^[50].

С. Аксаков, сравнивая «Аскольдову могилу» с предыдущими историческими романами писателя, признавал, что Загоскин и здесь проявил уже высоко оценённый публикой талант сочинителя, но заметил, что это романтическое произведение разочаровало не только поклонников нарождающегося реализма, но и тех, кто ценил в Загоскине автора исторических романов, — недостатком «местного и современного эпохе колорита», который вообще трудно воссоздать, обращаясь к эпохе столь отдалённой^[11].

Сведений о быте русского народа в дохристианскую эпоху почти не сохранилось, что побудило Загоскина обратиться к древнерусской литературе и фольклору, ввести в ткань романа сцены народных празднеств, использовать саги, сказки (о Звениславе, о Словене и Волхве) и песни (в частности, песню о Вадиме Новгородском)^[26]. А. Шохина отмечает и зависимость «Аскольдовой могилы» от «Слова о полку Игореве»^[26]. В самой структуре романа автор стремился передать дух былинного эпоса^[26]. Такая компенсация недостатка исторических сведений удовлетворила не всех; В. Белинский, похваливший в своё время «Юрия Милославского», писал: «„Аскольдова могила“ была могилою славы автора как исторического романиста; он сам это увидел и утешился тем, что из плохого романа сделал плохое либретто для хорошей оперы»^[62].

Вообще же в произведениях Загоскина многих современников отталкивали политические воззрения автора, слишком близкие к официальным^[63] Так, С. Аксаков, отметив в романе множество мелодраматических эффектов, утверждал, что как любовное, так и политическое содержание «Аскольдовой могилы» вряд ли могло возбуждать сочувствия в читателе^[11]. «Особенно, — писал Аксаков, — никого не удовлетворило окончание, развязка повести; происшествия слишком спутаны, натянуты, рассказаны торопливо, как-то сокращённо»^[11]. К тому же самоубийство молодых героев, Надежды и Всеслава, не согласуется с духом христианской веры: это не мученическая кончина^[11]. Вместе с тем критик считал, что «все сцены, в духе христианском написанные, прекрасны и так искренни, что их нельзя читать без сердечного сочувствия»^[11].

То, что было плохо для русской литературы середины 30-х годов — откровенно романтический характер «Аскольдовой могилы», — оказалось кстати для романтической оперы: драматически напряжённые ситуации романа для сцены подходили как нельзя лучше, и в 1835 году Загоскин написал либретто для одноимённой оперы Алексея Верстовского^[64].

В либретто многое пришлось изменить, отчасти по цензурным соображениям: причисленный к лику святых Владимир не мог быть представлен на сцене, и действие пришлось перенести во времена князя Святослава Игоревича^[65]. Соответственно, и основной политической линией стало не противостояние христианства и язычества (хотя и оно в опере присутствует), а борьба государственнических устремлений с феодальными усобицами^[65]. В образе Неизвестного воплотились силы, противостоявшие единству Руси; получился характер ещё более загадочный и противоречивый: если в романе Неизвестный сам был варягом, то в опере он ненавидит варягов, которыми окружил себя князь, любит Русь, но Русь «дедов и отцов», в которой варяги играли не меньшую роль, чем при Святославе^[65]. Трагический финал романа в либретто был заменён счастливой развязкой: князь прощает Всеславу убийство дружинника и разрешает ему жениться на христианке; Неизвестный, спасаясь бегством в бурю, гибнет в волнах Днепра^[65][66].

Опера, по свидетельству Аксакова, имела исключительный успех; спустя 20 лет после премьеры он писал: «зрители не могут наслушаться и насмотреться на нее»^[67]. И хотя успех любой оперы зависит прежде всего от музыки, в данном случае, считал Аксаков, автор либретто «отчасти разделяет торжество с сочинителем музыки»^[67].