Никитенко, Александр Васильевич

Александр Никитенко происходил из украинских крепостных графа Н. П. Шереметева, живших в слободе Алексеевка Бирюченского уезда. Отец его, Василий Михайлович, благодаря хорошему голосу, попал в певческую капеллу графа, предварительно окончив существовавшую при ней начальную школу, во время пребывания в которой приобрёл разнородные познания, далеко превышавшие его положение, в частности, выучился французскому языку; был старшим писарем в вотчинной конторе графа Шереметева, старался «действовать по совести», за что постоянно претерпевал разные гонения и, наконец, был сослан в дальний Гжатский уезд Смоленской губернии, в деревню Чуриловку. Смог устроить своего десятилетнего сына в Воронежское уездное училище, где тот учился три года и обратил на себя внимание училищного начальства и некоторых влиятельных лиц в городе. Но продолжать обучение не мог, так как доступ в гимназию ему, как крепостному, был закрыт; юноша был так огорчён, что в течение нескольких лет думал о самоубийстве^[3].

Никитенко давал частные уроки и оказался в Острогожске, где стал постоянным участником собраний офицеров первой драгунской дивизии. Представленный начальнику дивизии генералу Юзефовичу, Никитенко приобрёл его расположение и был приглашён к нему в дом в качестве его личного секретаря и учителя его племянницы. Много путешествовал с Юзефовичем по Малороссии. В 1822 году вернулся в Острогожск, где получил право преподавать в уездном училище. Когда здесь открылось отделение «Библейского общества», его секретарём был избран Никитенко. Он выдвинулся речью на торжественном собрании в 1824 году, о которой было доложено президенту общества князю А. Н. Голицыну — и вскоре, с помощью В. А. Жуковского и К. Ф. Рылеева, Никитенко получил вольную и был вызван в Санкт-Петербург^[4].

По рекомендации Рылеева Никитенко поселился у декабриста Е. П. Оболенского, для воспитания его младшего брата. В 1825 году, благодаря содействию князя Голицына, поступил на философско-юридический факультет Санкт-Петербургского университета без вступительного экзамена и получил от министерства народного просвещения значительное денежное пособие. Едва избежал ссылки, будучи уличён в «знакомстве» с декабристами, но в 1828 году благополучно кончил кандидатом университетский курс^[5]. Ему было предложено учиться в Профессорском институте при Дерптском университете, но он отказался, поскольку не пожелал давать обязательство последующей четырнадцатилетней службы на профессорской должности в университете^[6].

В 1826 году появилась первая статья Никитенко: «О преодолении несчастий» в «Сыне отечества», за которую Никитенко был обласкан Гречем и Булгариным и вошёл в доверие к попечителю учебного округа К. М. Бороздину, взявшего его в секретари. По поручению Бороздина Никитенко написал примечания к новому цензурному уставу (1828)^[7].

С 1830 года Никитенко читал лекции по политэкономии в Санкт-Петербургском университете. После неудачных попыток занять кафедру естественного права и политической экономии, Никитенко с 1832 года стал адъюнктом по кафедре русской словесности, с 1834 года — экстраординарным профессором, с 1850 года — ординарным профессором. Преподавал также в Аудиторской школе (1833—1839), офицерских классах Артиллерийского училища (1835—1838), Римско-католической духовной академии (1843—1877), Екатерининском институте и Александровском училище (1848—1857)^[4].

В 1833 году Никитенко был назначен цензором и вскоре провёл 8 дней на гауптвахте за то, что пропустил стихотворение Виктора Гюго «Enfant, si j'étais roi» (в переводе М. Деларю)^[7].

В 1839—1841 годах Никитенко редактировал журнал «Сын отечества», в 1847—1848 годах — «Современник». В 1837 году он получил степень доктора философии за диссертацию «О творческой силе в поэзии или поэтическом гении»^[8]. В 1853 году избран членом-корреспондентом Академии наук по Отделению русского языка и словесности^[7].

Служа в цензуре, Никитенко постоянно писал проекты её уставов, инструкции или примечании к ним, в «мартинистском», по словам Булгарина, то есть сравнительно либеральном духе^[7].

В 1842 году Никитенко был подвергнут аресту на одну ночь при гауптвахте за пропуск в «Сыне отечества» повести П. В. Ефебовского «Гувернантка», насмешливо отозвавшейся о фельдъегерях^[7].

С восторгом приветствовал Никитенко эпоху Великих реформ, характеризуя себя «умеренным прогрессистом».

В 1859 году Никитенко вступил членом в негласный комитет над цензурой и ревностно хлопотал об интересах литературы и о превращении чрезвычайного и временного учреждения в постоянное и регулярное, в виде «главного управления цензуры» при Министерстве народного просвещения. Это ему отчасти удалось, но неожиданным ударом для Никитенко было перевод «главного управления» в Министерство внутренних дел^[7].

В конце 1850-х годов Никитенко редактировал «Журнал Министерства народного просвещения»; был членом, а с 1857 года — председателем Театрального комитета. Окончил свою карьеру тайным советником; умер в Павловске 21 июля (2 августа) 1877 года^[4].

Из работ по истории литературы наиболее известны его «Речь о критике» (СПб., 1842) и «Опыт истории русской литературы. Введение» (СПб., 1845).

Дневник Никитенко был напечатан в 1889—1892 гг. и в XX веке переведён на некоторые иностранные языки. К отдельному изданию 1893 года были приложены воспоминания «Моя повесть о самом себе» (Записки и дневник : (1826—1877). — Санкт-Петербург : тип. А. С. Суворина. — Т. 1. — VIII, [2], 588 с.; Т. 2. — [10, 498 с.]; Т. 3. — [10, 458 с.], которые также неоднократно переиздавались^[9].

А. В. Никитенко как филолог, обращаясь к зарубежной и отечественной традиции, создавал курсы по теории и истории литературы, философии языка, публиковал статьи, выступал с публичными лекциями, дискутировал. Теоретические и историко-литературные труды Никитенко продолжительное время не теряли актуальности и оставили след в развитии как литературоведения, так и лингвистики. Он участвовал в полемике по вопросам критики, народности в литературе, обсуждении положений «натуральной школы»^[10].

Ориентируясь на достижения предшественников в области риторики и теории словесности, Никитенко искал основания для построения университетского курса литературы. Такими основаниями стало для него включение в теорию словесности идей философской эстетики. Нормативность и схоластика ощущались Никитенко как тормоз в осмыслении словесности как «проявления духа человеческого». В дневнике Никитенко писал о противодействии в университете «всякому нечистому духу в учёном и нравственном отношении», он и Плетнёв давали друг другу слово «бить, сколь возможно, схоластику»^[11].

Воплощением позиций в теории словесности Никитенко периода обучения стала его вступительная лекция 1832 года. В лекцию Никитенко включил основы красноречия, однако не в традиционном виде: понимая, что в изменившихся условиях развития общества риторика также должна измениться, Никитенко пытался найти путь, который выведет её на новый уровень осознания. Он видел его в отказе от «одностороннего догматизма» и обращении к философскому осмыслению литературы. Так, к теории изобретения и расположения мыслей Никитенко применил философские категории: форму и содержание мышления^[10]. Учение о соотношении формы и содержания искусства было важной частью эстетики и основополагающим для теории литературы. Обосновывая применение категорий формы и содержания к мышлению, Никитенко поставил для риторики практическую задачу, которую называл основной: «…показать все возможные формы слова, коими всякая одушевлённая мысль проявляет себя»^[12]. Вторая задача — «показать, в чём состоит дух или идея каждой из отраслей Красноречия»^[13]. В преподавательской практике Никитенко следовал этим задачам, что вело к более широкому философскому осмыслению явлений словесности^[10].