Норманская теория

В ранних русских источниках варяги являются собирательным обозначением выходцев из Скандинавии на Руси^[13].

Согласно «Повести временных лет», в 862 году для прекращения междоусобиц племена восточных славян (кривичи и ильменские словене) и финно-угров (чудь и весь) обратились к варягам-руси с предложением занять княжеский престол:

Откуда именно были призваны варяги, летописи не сообщают, указывается только, что «из-за моря» (вероятно, Балтийского). Летопись перечисляет народы, которые входят в общность, именуемую варягами. В число варягов включены свее (шведы), урмани (норвежцы), аньгляне (англы), готе (готландцы). Почти все перечисленные народы, кроме англов, принадлежат к скандинавам, а включение англов может отражать ситуацию, когда Англия входила в состав государства датского конунга Кнуда Великого^[15]. Варяги — не отдельный народ, а общее наименование всех скандинавских племён, перечисленных следом^[15]. Народ русь здесь представлен как разновидность варягов^[5].

В ряде средневековых источников русь упоминается одновременно и как восточный, и как западный народ. В «Повести временных лет», помимо перечня варяжских народов в известии о призвании варягов, русь дважды упоминается в таблице народов: среди населения части света, доставшейся библейскому Иафету русь названа рядом с финно-угорскими и балтскими племенами Восточной Европы («Въ Афетови же части сѣдить русь, чюдь и вси языцѣ: меря, мурома, всь, мордва, заволочьская чюдь, пермь, печера, ямь, югра, литва, зимигола, корсь, лѣтьгола, либь»^[14]; при этом русь противопоставлена чуди — собирательному названию ряда племён, в основном прибалтийско-финских); далее в перечне потомков Иафета русь названа снова, но на этот раз среди северных германских народов, тех же, что в рассказе о призвании варягов, и предваряют эту группу народов варяги («Афетово же колѣно и то: варязи, свеи, урмане, готѣ, русь, аглянѣ…»^[14]). В Константинопольском списке «Иосиппона» сказано, что руси также «живут по реке Кира [в других списках Кива, то есть Киев], текущей в море Гурган [Каспийское]». Двойная локализация руси имеется и в некоторых арабских источниках, например, у Якуба ар-рус упомянуты рядом с хазарами и смешиваются со славянами, но походы на пруссов они совершали на кораблях с запада, то есть с Балтики^[5].

В Новгородской первой летописи, предположительно отразившей предшествующий «Повести временных лет» «Начальный свод» конца XI века^[16][17], данный рассказ изложен в более кратком варианте: «Идоша за море к Варягомъ и ркоша: „земля наша велика и обилна, а наряда у нас нѣту; да поидѣте к намъ княжить и владѣть нами“…»^[18]. Однако дальше эта летопись также сообщает о связи с варягами названия руси: «И от тѣх Варягъ, находникъ тѣхъ, прозвашася Русь, и от тѣх словет Руская земля; и суть новгородстии людие до днешняго дни от рода варяжьска»^[18].

Русские летописи оставили в древнерусской транскрипции список имён варягов-руси (до 944 года), большинство отчётливой древнегерманской или скандинавской^[19] этимологии. В «Повести временных лет» упоминаются следующие князья: Рюрик (Rorik), Аскольд, Дир, Олег (Helgi), Игорь (Ingwar). Имена князя Игоря и его жены Ольги в греческой транскрипции по синхронным византийским источникам (сочинениям Константина Багрянородного) фонетически близко стоят к скандинавскому звучанию (Ингор, Хелга).

В русско-византийском договоре 911 года (сохранился в составе «Повести временных лет») из 15 имён послов «от рода рускаго» — два финских, остальные имеют скандинавское происхождение (древнескандинавский вариант приведён в скобках): Карлы (Karli), Инегелдъ (Ingjaldr), Фарлофъ (Farulfr), Веремудъ (Vermu(n)dr), Рулавъ (Rollabʀ), Гуды (Góði), Руалдъ (Hróaldr), Карнъ (Karn), Фрелавъ (Friðláfr), Рюаръ (Hróarr), Актеву (фин.), Труанъ (Þrándr), Лидуль (фин.), Фостъ (Fastr), Стемиръ (Steinviðr)^[20][14].

Западноевропейские и византийские авторы IX—X веков идентифицируют русь как шведов^[21], норманнов^[22] или франков^[23]. За редким исключением арабо-персидские авторы описывают русов отдельно от славян, помещая первых вблизи или среди славян^[24].

Первое надёжно датируемое известие о руси содержится в Бертинских анналах и относится к 839 году, то есть к периоду более раннему, чем описан в древнерусских летописях. В анналах сообщается о посольстве византийского императора Феофила к императору Людовику Благочестивому 18 мая 839 года. С византийским посольством были посланы некие люди, которым Феофил просил оказать содействие в возвращении на родину:

Важным аргументом норманской теории является сочинение византийского императора Константина VII Багрянородного «Об управлении империей» (949 год), где приводятся названия днепровских порогов на двух языках: росском и славянском, и толкование названий на греческом.

Таблица названий порогов^[26][27]:

При этом Константин сообщает, что славяне являются «данниками» (пактиотами — от греч. πάκτα «налог», «подать») росов. Этим же термином характеризуются сами же росские крепости, в которых жили росы.

Арабский путешественник Ибн Фадлан в деталях описал обряд захоронения знатного руса со сжиганием в ладье и последующим возведением кургана. Данное событие относится к 922 году. Могилы такого типа обнаружены под Старой Ладогой и более поздние в Гнёздове^[29]. Способ захоронения, вероятно, возник в среде выходцев из Швеции на Аландских островах и позднее с началом эпохи викингов распространился в Швеции, Норвегии, на побережье Финляндии и на территории будущей Киевской Руси^[30].

Более 1200 скандинавских предметов вооружения, украшений, амулетов и предметов быта, а также орудий труда и инструментов VIII—XI веков происходит примерно из 70 археологических памятников Древней Руси. Известно около 100 находок граффити в виде отдельных скандинавских рунических знаков и надписей. Предметы скандинавского происхождения найдены во всех древнерусских торгово-ремесленных поселениях (Ладога (совр. Старая Ладога), Тимерёво, Гнёздово, Шестовица и др.) и ранних городах (Новгород, Псков, Киев, Чернигов)^[31].

Находки скандинавских предметов, рассеянные на большой территории в юго-восточном Приладожье, в округе Владимира, Суздаля и Ярославля, связаны с небольшими сельскими памятниками. Самые крупные из них (Тимерёво, Михайловское, Петровское) расположены недалеко от Ярославля, в 10—12 км от Волги. Значительную часть населения здесь составляли скандинавы. Обилие скандинавских древностей в Восточной Европе невозможно объяснить лишь дальними путешествиями и транзитной торговлей выходцев из Скандинавии, тем более часть находок происходит из мест, существенно удалённых от магистральных путей. Скандинавские археологические древности свидетельствуют о большой миграционной волне из Скандинавии в Восточную Европу, в основном с территории Средней Швеции. Эта миграция определялась суровыми природными условиями Скандинавии, небольшим количеством земель, пригодных для земледелия (к территории будущей Руси, напротив, относится летописная фраза «земля наша велика и обильна»)^[32].

На рубеже VI—VII веков по течению Волхова на месте будущей Любшанской каменной крепости возникает деревянный острог финно-угорских племён. Ряд находок свидетельствуют о том, что поселение было включено в систему контактов между Прикамьем, Южным Приладожьем, Финляндией и Средней Швецией. Обнаружение этого раннего поселения дополнительно свидетельствует, что контакты со скандинавами были начаты финно-угорским населением, а славяне включились в них позднее^[33].

В Старой Ладоге, в частности, фиксируются следы скандинавского производства VIII века^[34].

При археологических исследованиях слоёв IX—X веков в Рюриковом городище обнаружено значительное количество находок военного снаряжения и одежды викингов, предметы скандинавского типа (железные гривны с молоточками Тора, бронзовые подвески с руническими надписями, серебряная фигурка валькирии и др.)^[35], что свидетельствует о присутствии выходцев из Скандинавии в Новгородских землях во времена зарождения русской государственности.

Скандинавы присутствовали среди основателей первых усадеб Новгорода в 930—950-х годах. Распределение скандинавских артефактов на территории города свидетельствует о свободном расселении скандинавов и их престижных позициях в социальной топографии^[36].

Археологические исследования начала XXI века в Верхневолжском регионе демонстрируют наличие захоронений мужчин и женщин IX—X веков, обладавших высоким социальным статусом, а также предметами материальной культуры, в значительной степени соответствующей культуре Скандинавии, хотя это сходство уменьшается по мере удаления от Волги и ниже по её течению. Эти находки рассматриваются как ещё одно подтверждение скандинавского происхождения части древнерусской элиты^[37][38]. Масштабы миграции скандинавов на Русь остаются неясными, но археологические исследования свидетельствуют, что некоторое число свободных скандинавских земледельцев проживало в Верхнем Поволжье^[39][40].

Целый ряд слов древнерусского языка имеет доказанное древнескандинавское происхождение. Существенно, что в славянский язык проникали не только слова торговой лексики, но и морские термины, бытовые слова и термины власти и управления, собственные имена. Так, были заимствованы имена Глеб, Игорь, Ингварь, Олег, Ольга, Рогволод, Рогнеда, Рюрик, слова^[41]: варяги, колбяги, гриди, тиун, вира, стяг, пуд, якорь, ябедник (старое значение — чиновник), кнут, голбец и др.

По мнению лингвиста А. А. Зализняка, современный научный консенсус скорее всего говорит о том, что вне зависимости от того, как было образовано слово «русь», вначале оно обозначало только норманнов и пришло в русский язык из древнескандинавского языка (др.-сканд. rōþr «гребец» и «поход на гребных судах», трансформировавшееся через фин. ruotsi «шведский, швед» в др.-рус. рѹсь^[1][42][5]), а затем постепенно с норманнской элиты стало «скользить» на весь народ Древней Руси^[43]. По мнению лингвиста С. Л. Николаева др.-рус. рѹсь, рѹсьскыи псковские кривичи и ильменские словены первоначально называли представителей этноплеменного образования в шведском Рудене, с которым у местных славян и финских племён (чуди, веси) имелись устойчивые торговые связи (именно к ним племена обратились с просьбой прислать посредника в междоусобных спорах). После вокняжения династии Рюрика в Ладоге или Новгороде по распространённой в Средние века модели (ср. название восточнобалканских славян българе — от булгар, тюркских завоевателей; французы — по названию завоевателей-франков) этническое название правителей было перенесено на подвластный им народ, включавший как славян, так и финнов. По крайней мере до XII века славяне помнили, что русь является скандинавским (варяжским) племенем, а династия Рюрика имеет скандинавское (варяжское) происхождение^[5].

Согласно лингвисту С. Л. Николаеву, большая часть летописных варяжских имён (в том числе в текстах договоров с греками) отражает фонетику северогерманского диалекта (названного учёным континентальным северогерманским языком), отдельного от древнескандинавского языка, но близкого к нему. Эта фонетика заметно отличается от фонетики древнедатского, древнешведского и древнесеверного (древненорвежского и древнеисландского) языков, но в целом восходит к прасеверогерманской и отражает северогерманские инновации. Она имеет архаические черты, свидетельствующие о более раннем отделении диалекта от древнесеверогерманского (древнескандинавского) языка, чем разделение остальных северогерманских языков на восточную (шведско-датскую) и западную (норвежско-исландскую) и гутническую группы. По Николаеву, на континентальном северогерманском диалекте в конце 1-го тысячелетия говорили скандинавы, осевшие в Новгородской земле, в основном составлявшие до XIII века варяжскую часть дружины русских князей. Им также, возможно, пользовались скандинавы, осевшие в Смоленской земле (в Гнёздово северогерманское население непрерывно существовало с Х по XII века, его жители постепенно славянизировались в среде смоленских кривичей) и скандинавы древнего Пскова, откуда происходит варяжка княгиня Ольга, имя которой также анализируется как континентальное северогерманское. Предполагается, что континентальный северогерманский диалект сформировался на территории будущей Руси в «гардах» (в «варяжских слободах»), заселённых выходцами из Скандинавии в VIII—IX веках. Наряду с именами, отражающими фонетику континентального северогерманского диалекта, в летописях представлены имена с фонетикой восточно- или западноскандинавской групп. Как правило, такие имена фонетически являются восточношведскими и древнесеверными. Так, судя по узкому рефлексу северогерманского праязыка *œ̄, древнешведскую форму Rȳrik это имя имело в среднешведских (уппландских) диалектах^[5]. По мнению лингвиста А. В. Циммерлинга, имена варягов в списке послов и примкнувших к ним лиц указывают на достаточно поздние фонетические процессы, большинство из которых отражают восточно-скандинавские диалектные черты^[44].

Норманская теория зародилась в первой половине XVIII века, благодаря работам немецких историков в Российской академии наук Г. З. Байера, Г. Ф. Миллера, Ф. Г. Штрубе де Пирмонта и А. Л. Шлёцера.

Политическую и идеологическую остроту «варяжский вопрос» приобрёл в середине XVIII столетия^[1], когда против норманской теории, усмотрев в ней тезис об отсталости славян и их неготовности к образованию государства^[45], активно выступил М. В. Ломоносов. Он предложил иную, не скандинавскую идентификацию варягов и, в частности, утверждал, что Рюрик был родом из полабских славян, которые, по его мнению, имели династические связи с князьями ильменских словен. Этим и было обусловлено его приглашение на княжение.

В дискуссии 1749 года обозначились два диаметрально противоположных взгляда: признание скандинавов в качестве основателей Древнерусского государства, трактовка наименований «русь» и «варяги» как обозначения скандинавов (Г. Ф. Миллер, опиравшийся на исследования Г. З. Байера) и отрицание какого-либо участия скандинавов в социально-политической жизни Руси, утверждение, что слова «русь» и «варяги» — греческие или славянские (М. В. Ломоносов, В. К. Тредиаковский и др.)^[1].

Филолог Ю. М. Лотман писал, что многие писатели и историки XVIII века, включая Ломоносова, больше доверяли в действительности поздним источникам, наподобие поздних редакций Хронографа, поскольку свидетельства, сообщаемые «Повестью временных лет», казались им слишком лапидарными, скупыми, лишёнными романического содержания. Эти свидетельства почти не касались тем, которые интересовали читателя конца XVIII века в наибольшей мере, — дохристианского, докняжеского периода, и предоставляли слишком мало подробностей. К поздним источникам привлекала также свойственная им сказочная фантастичность, которая по представлениям XVIII века была признаком старины. Так, более фантастичные, чем сведения, сообщаемые «Повестью временных лет», статьи Хронографа воспринимались как более древние^[46].

Один из первых русских историков В. Н. Татищев, исследовав «варяжский вопрос», не пришёл к определённому выводу относительно этнической принадлежности призванных на Русь варягов, но предпринял попытку объединения противоположных воззрений. По его мнению, основанному на «Иоакимовской летописи», варяг Рюрик происходил от норманнского князя, правящего в Финляндии, и дочери славянского старейшины Гостомысла^{[источник не указан 168 дней]}.

В начале XIX века Н. М. Карамзин, опираясь на критический анализ летописных известий, сделанный А. Л. Шлёцером, сформулировал концепцию создания древнерусской «монархии» варягами-скандинавами во главе с Рюриком, который был приглашён новгородским старейшиной Гостомыслом для управления славянскими и финскими племенами. Построение Карамзина преобладало до середины XIX века^[1].

В середине XIX века в рамках славянофильского направления исторической науки усилились антинорманские тенденции. Двумя виднейшими представителями антинорманизма XIX века были С. А. Гедеонов и Д. И. Иловайский. Гедеонов вновь поставил во главу угла вопрос об этнической природе варягов и руси. Он утверждал, что эти термины, а также имена первых русских князей (Рюрика, Олега, Игоря) происходят из прибалтийско-славянских языков, что, по его мнению, доказывало славянскую природу древнерусской государственности. Русь он считал балтийскими славянами — ободритами. Однако предложенная им этимология была тогда же отвергнута языковедами. Вместе с тем его критика взглядов «норманистов» побудила их интенсифицировать поиски и исследование новых источников по «варяжскому вопросу»^[1].

Норманскую теорию разделял М. П. Погодин, который участвовал в дискуссии с занимавшими позиции антинорманизма Н. И. Костомаровым, а затем Д. И. Иловайским (придерживался концепции южного происхождения руси). По итогам полемики в 1872 году Погодин составил обобщающий труд «Древняя русская история до монгольского ига»^[47].

В середине XIX — начале XX веков учёные ввели в научный оборот значительный корпус восточных (А. Я. Гаркави, А. А. Куник), византийских (В. В. Латышев), скандинавских (Ф. А. Браун) и западно-европейских источников. Эти источники существенно расширили представления об экономическом и социально-политическом процессах образования раннего Русского государства и свидетельствовали о значительной роли в них скандинавов. Взгляды на причины возникновения Русского государства изменились, в том числе было признано значение внутреннего экономического и социального развития восточных славян; само возникновение государства теперь рассматривалось как длительный процесс. Расширение круга источников и изменение подхода к решению проблемы сняли остроту вопроса об этнической принадлежности варягов и первых русских князей. Вплоть до середины 1940-х годов подавляющее большинство отечественных и зарубежных историков и филологов склонялось к мнению об активном участии скандинавов в формировании Древнерусского государства, скандинавского происхождения русской знати и династии, скандинавской этимологии терминов «варяг» и «русь». Эти взгляды разделяли С. М. Соловьёв, В. О. Ключевский, В. Л. Томсен, А. А. Шахматов, Ю. В. Готье, Б. Д. Греков, С. В. Юшков и др. Одновременно широкомасштабные археологические исследования в Старой Ладоге, Гнёздове, Киеве, Чернигове (Н. Е. Бранденбург, Д. Я. Самоквасов, А. А. Спицын, Т. Арне и др.) подтвердили присутствие в Восточной Европе в IX—X веках значительного числа скандинавов и концентрацию скандинавских древностей в основных пунктах торговых путей^[1].

В середине 1940-х — начале 1950-х годов в Советском Союзе произошло новое усиление антинорманизма, которое имело две основных причины: реакция на эксплуатацию идей ненаучного «норманизма» в нацистской Германии для пропаганды расового превосходства германцев над славянами, а также «борьба с космополитизмом»^[1]. Сказание о призвании варягов стало ассоциироваться с нацистскими идеями о неспособности «славянской расы» к самостоятельному развитию и воспринималось как чуждое «патриотической» русской летописи, которая свидетельствует об исконно славянских (киевских) истоках государственности^[48]. В сферах истории и археологии «борьба с космополитизмом» выразилась в теории автохтонного (без внешних влияний) развития восточных славян. Присутствие скандинавов в Восточной Европе отрицалось (А. В. Арциховский). Основным аргументом этого, как и в XVIII веке и в середине XIX века, были попытки вывести нескандинавскую этимологию терминов «русь» и «варяги». Для этих понятий предлагалось восточно-славянское (М. Н. Тихомиров), кельтское, прибалтийско-славянское (А. Г. Кузьмин) и др. происхождение^[1].

Другим аргументом считался тезис Фридриха Энгельса о том, что государство не может быть навязано извне, дополненный официально пропагандируемой в то время псевдонаучной автохтонистской теорией лингвиста Н. Я. Марра, отрицавшей миграции и объясняющей эволюцию языка и этногенез с классовой точки зрения. Идеологической установкой для советских историков стало доказательство тезиса о славянской этнической принадлежности племени русь. Характерные выдержки из публичной лекции доктора исторических наук В. В. Мавродина, прочитанной в 1949 году, отражают состояние дел в советской историографии сталинского периода:

Многие годы советский антинорманизм представлял историк и археолог Б. А. Рыбаков. С 1940-х годов он отождествлял русь и славян, помещая первое древнеславянское государство, предшественника Древней Руси, в лесостепь Среднего Поднепровья^[50].

В 1970-е годы А. Г. Кузьминым был возрождён антинорманизм середины XIX века — в той его форме, которая была выдвинута М. В. Ломоносовым и развита С. А. Гедеоновым^[51]. Мнения, что варяги были не скандинавами, а западными славянами, в те годы придерживались только историки В. Б. Вилинбахов, А. Г. Кузьмин и В. В. Похлёбкин^[52]. В рамках этого направления варяги считались прибалтийскими славянами — на основании этимологий («варяги»-«вагры» и др.), а также западнославянских влияний на язык и материальную культуру северо-западных областей Древней Руси^[53]. Также Кузьмин писал о том, что варяги были ославяненными кельтами^[54][55].

Вместе с тем в 1960-е — начале 2000-х годов в трудах археологов (Д. А. Авдусин, М. И. Артамонов, А. Н. Кирпичников, Г. С. Лебедев, Е. Н. Носов, Т. А. Пушкина и др.), историков и источниковедов (А. А. Горский, А. П. Новосельцев, В. Т. Пашуто, В. Я. Петрухин, М. Б. Свердлов, И. П. Шаскольский и др.), филологов (Е. А. Мельникова, Г. А. Хабургаев, Г. Шрамм) изучение славяно-скандинавских связей периода становления Русского государства вышло далеко за рамки спора об этимологии названий «русь» и «варяги» и приобрело комплексный и междисциплинарный характер. То что, варяги имели скандинавское происхождение перестало быть предметом активных научных споров. Основными же вопросами стали роль торговых путей в образовании государства и степень участия варягов в международной торговле, формирование древнерусской военной элиты и место в ней варягов, наряду с другими этническими группами, а также сравнительная типология социально-политического развития скандинавов и восточных славян и их этнокультурный синтез и др.^[1]

По мнению Е. А. Мельниковой и В. Я. Петрухина, становлению княжеской династии предшествовал длительный процесс развития социально-экономических отношений у славян и финно-угров, в котором скандинавские дружины стали не более чем катализатором в связи с их участием в создании торгового маршрута из Скандинавии в Восточную Европу. Скандинавы приняли участие в том этнокультурном синтезе, который привёл к становлению Русского государства и культуры^[56]. Призвание Рюрика на княжение рассматривается учёными как фольклорное отражение договорных отношений (др.-рус. рядъ) между племенной знатью восточных славян и финнов с одной стороны и варяжской дружиной во главе с князем — с другой стороны^{[57][58][59][60][2][61]}.

По мнению В. В. Мурашёвой, несмотря на значительное присутствие выходцев из Скандинавии среди населения Восточной Европы, скандинавское происхождение правящей династии, дружины и названия государства, скандинавы славянизировались в течение небольшого времени, а ранняя русская история была вполне самостоятельной. Отдельные части Восточно-Европейской равнины осваивались различными этническими группами (славянами, балтами, финно-уграми, норманнами), не разделёнными между собой границами. Процесс этот происходил в основном мирно. В восточнославянском самосознании, в отличие от западноевропейского, не сложился враждебный образ викинга, варяга^[32].

По мнению историка А. А. Горского, влияние норманнов выразилось исключительно в объединении государственных образований Севера и Юга Восточной Европы, которые в обратном случае могли бы существовать раздельно и далее. Вместе с тем, это ускорило и ассимиляцию пришлой, скандинавской части элитного слоя^[62].

В новейшее время противостояние «норманистов» и «антинорманистов» в значительной мере утратило научный смысл. Становление государственности рассматривается как длительный процесс углубления стратификации общества, завершающийся политогенезом под воздействием комплекса различных факторов^[1].