Вотчина

Понятие «вотчина» используется в отечественной медиевистике как универсальный термин для обозначения сходных по хозяйственно-правовой природе земельных владений в странах Европы (например, феода и сеньории) и Азии (например, сёэна в Японии)^[1].

Сохранившиеся источники фиксируют земельную собственность уже сложившейся: сведения о ней извлекаются в основном из актов, фиксирующих куплю-продажу и дарение вотчин, тогда как происхождение прав первоначального владельца земли остаётся неосвещённым^[2]. Среди собранных в фундаментальных публикациях актов феодального землевладения Северо-Восточной Руси за первую половину XIV века почти не сохранилось документов: дошли лишь три жалованные грамоты (одна — в списке XIX века, две — в пересказе), а от второй половины столетия — лишь три частных акта (одна купчая и две данные), которые уверенно датируются концом XIV века; ещё около 50 грамот датируются по упоминаниям в них тех или иных лиц с очень широкими временными рамками (например, 1392—1427 годы)^[2].

Время появления частного акта на Руси является предметом давнего научного спора. С. Н. Валк пришёл к выводу, что частные акты на Руси возникли сравнительно поздно — не раньше второй половины XIV века (в Центре); М. Н. Тихомиров датировал появление частного акта XI—XII веками. М. Б. Свердлов выступил в поддержку взглядов Тихомирова^[3]. Точку зрения Валка в дальнейшем поддержали С. М. Каштанов, Ю. Г. Алексеев и В. М. Панеях, а Г. В. Семенченко, изучивший духовную грамоту митрополита Алексея (около 1377 года), также пришёл к выводу, что в Северо-Восточной Руси частный акт возникает (или возрождается) лишь в середине XIV века^[3].

Эту точку зрения подтверждают и наблюдения над актами рубежа XIV—XV веков: они напоминают скорее памятные записки, чем сложившиеся документы, — в них нет чёткой схемы построения и формуляра, не всегда указано местоположение земли и не всегда названы свидетели; физически это небольшие клочки пергамена (самый большой акт — 11×27 см, большинство — высотой 5—6 см и длиной 14—16 см)^[4]. За единственным исключением, среди дошедших ранних актов нет сделок между светскими феодалами — они лишь оформляют отношения между монастырями и светскими землевладельцами; до второй половины XIV века монастыри Северо-Восточной Руси не были крупными земельными собственниками и жили по «келиотскому», а не «общежительному» уставу, и лишь реформа Сергия Радонежского, превратившая монастыри в общины с коллективной собственностью, открыла им возможность широкого приобретения имущества, в том числе земель^[5]. До этого земельные сделки заключались устно, и на территории небольшого княжества устные удостоверения соседей могли быть надёжнее письменного акта, который можно было подделать^[5].

Для определения времени возникновения феодального землевладения в Северо-Восточной Руси применяется метод ретроспекции: устанавливается, раньше какого времени в Волго-Окском междуречье, где шёл процесс объединения русских земель, не могло возникнуть землевладение. По наблюдениям С. В. Юшкова, А. Н. Насонова и В. А. Кучкина, развитие Северо-Востока шло позднее, чем в развитом Приднепровье и в Новгородской земле; земля вятичей, соседствовавших с угро-финскими народами, оставалась далёкой окраиной Руси ещё во времена Владимира Мономаха, а по мнению И. В. Дубова, освоение славянами Волго-Окского междуречья полностью завершилось лишь в XI—XII веках^[6]. Время возникновения боярского землевладения в более развитых регионах рассматривается как вероятная нижняя граница для Северо-Востока^[7].

В историографии нет единого взгляда и на то, когда в Киевской земле дружинники переходят от сбора дани к эксплуатации собственных вотчин. Б. Д. Греков относил возникновение боярских вотчин к IX—X векам; М. Н. Тихомиров считал, что Грекову «не удалось полностью доказать наличие боярского землевладения в IX в.», и полагал, что оно зародилось вслед за княжеским в X веке. С. В. Юшков логическим путём приходил к выводу, что крупное землевладение «должно развиваться с момента разложения общины» и его рост «должен был быть заметен в X в.», но признавал отсутствие сведений в источниках и допускал, что в X веке оно «было не в состоянии выделиться из общины как особый экономический комплекс, как особая „боярщина“», что фактически означает отрицание существования боярских вотчин в X веке^[7].

Б. А. Рыбаков писал, что к началу X века на Руси уже прекратил существование «вассалитет без земельных пожалований»; в более поздних работах он приурочивал «феодальные замки» к XI—XII векам, но на основании археологических данных о нескольких усадьбах считал, что «тысячи таких дворов-хором стихийно возникали в VIII—IX вв. по всей Руси» — вывод, который в историографии оценивается как слишком широкий и основанный на фрагментарных данных^[7]. М. Б. Свердлов говорил о «вотчинной собственности феодалов» применительно к X—XI векам без специального доказательства, а А. П. Пьянков относил возникновение боярского землевладения «ещё до начала феодализации», то есть, по сути, к VII веку — точку зрения, которую невозможно опровергнуть из-за отсутствия аргументации^[8].

Иную позицию занимали археолог В. В. Седов, по которому на Смоленщине феодальные усадьбы возникают лишь на рубеже XI—XII веков, и Л. В. Черепнин, который в ранней работе примыкал к взглядам Грекова, а в исследованиях 1970-х годов выражал сомнения в правильности вывода Рыбакова и ограничивался замечанием: «Появились ли у дружинников собственные имения уже в X в., мы сказать твёрдо не можем. Для второй половины XI в. — это факт бесспорный»^[8]. К XI веку относили складывание феодальной вотчины И. И. Смирнов и И. Я. Фроянов (для Приднепровья); к эпохе Пространной Правды (XII век) — Г. В. Абрамович; к XII веку для Буковины — Б. А. Тимощук; О. М. Рапов отмечал, что «боярское землевладение хорошо прослеживается по летописям для XII — первой половины XIII в.»^[8].

Для Северо-Запада складывание боярской вотчины запаздывало по сравнению с Приднепровьем: В. Л. Янин пришёл к выводу, что «до конца XI в. ни князь, ни бояре в Новгородской земле не были вотчинниками», и что боярская вотчина там развилась в XII — середине XIV века^[9]. Иную, основанную на берестяных грамотах датировку (XI—XII века) предлагал Черепнин, однако его аргументация опиралась на единственную грамоту-фрагмент, относящуюся не к XI, а к рубежу XI—XII веков, и не позволяющую с определённостью говорить о земельной собственности^[10].

Раньше XII века в Северо-Восточной Руси боярские вотчины, по-видимому, не могли появиться — это нижняя граница их возникновения^[10]. Верхнюю границу дают акты: к рубежу XIV—XV веков одно и то же село («Микитино Рахмановское») успело сменить не менее трёх владельцев, а духовная грамота московского князя Ивана Калиты 1327 года упоминает село, которое князь «купил у Афинея», — следовательно, землевладение в Московской земле не могло возникнуть позднее второй половины XIII века^[10]. Разрыв в полтора века между верхней и нижней границами объясняется региональными различиями: если в районе Ростова славянская колонизация началась рано, то территории западнее Владимира, в том числе Московская земля, осваивались позднее — по словам археолога А. А. Юшко, «процесс расселения древнерусского населения» западнее Владимира идёт лишь с начала XII века^[10].

Из цикла древнерусских повестей о начале Москвы известно, что на месте Москвы стояли сёла боярина Стефана Ивановича Кучки, убитого князем Юрием Долгоруким, который завладел его сёлами и основал на их месте Москву^[11]. Повесть возникла значительно позже описываемых событий (по М. Н. Тихомирову — в XVI веке, по С. К. Шамбинаго и М. А. Салминой — в XVII веке); по мнению Тихомирова, в ней сохранился «отзвук какого-то действительного события» (упоминания Кучкова поля в Москве и родственников некоего Кучки в летописном известии об убийстве Андрея Боголюбского). Однако эти данные признаются недостаточными для такого вывода: автор XVI—XVII веков был знаком с теми же фактами, что и современный историк, и мог построить на их основе свой рассказ^[11]. В XII веке расселение в Подмосковье шло «по-видимому, без участия феодалов»^[11].

Однако боярское землевладение в Московской земле складывалось постепенно: С. З. Чернов на основании письменных и археологических источников датирует формирование феодального землевладения в районе Радонежа XIV веком, а в родословных книгах XVI века боярство Московской земли до второй половины XIII века действительно не зафиксировано^[12]. Батыево нашествие нанесло особенно тяжёлый удар именно по феодалам-дружинникам, гибнувшим первыми в полевых сражениях, так что процесс возникновения боярского землевладения после разорения страны во многом начинался заново^[12]. Во Владимирской и Ростовской землях боярские сёла известны уже с середины XII века: к этому времени относятся владения ростово-суздальских, а затем московских тысяцких Протасьевичей, а в Лаврентьевской летописи под 1169 годом сообщается о «селах… изнебывших» в результате злоупотреблений епископа «Феодорца», а под 1177 годом — о том, что рязанский князь Глеб Ростиславич «села пожже боярьская» около Владимира; по А. Н. Насонову, эти известия восходят к древнему владимирскому летописанию и написаны по свежим следам^[13].

На этом основании боярская вотчина в Северо-Восточной Руси предположительно начала возникать в Ростовской и Владимирской землях в середине — второй половине XII века, а западнее Владимира — несколько позднее; этот процесс был искусственно прерван в 1230-х годах вражеским нашествием и гибелью первых вотчинников, после чего возродился в значительной степени заново уже во второй половине XIII века, а XIV век уже точно знает боярские вотчины^[14]. При этом вотчины оставались крайне немногочисленными «островками» в «море крестьянских общин»: даже во второй половине XV века в Северо-Восточной Руси преобладали земли чёрных крестьян, объединённых в «волости»^[14]. О социальной природе чёрносошного крестьянства в науке существуют различные точки зрения: одни исследователи (Л. В. Черепнин, А. Д. Горский) говорят о государственном феодализме и трактуют дань как форму феодальной ренты; другие (И. И. Смирнов, Ю. Г. Алексеев, А. И. Копанев, Н. Е. Носов) считают чёрных крестьян свободным населением, не втянутым в систему феодальной эксплуатации; третьи (А. Л. Шапиро, Д. И. Раскин, И. Я. Фроянов), исходя из расщеплённого характера феодальной собственности, видят в чёрных крестьянах сособственников своих земель наряду с государством — при этом все стороны спора согласны, что положение чёрносошных крестьян было легче, чем частновладельческих^[15].

Складывавшиеся боярские вотчины были первоначально невелики и служили для княжеских вассалов и слуг своеобразными «подсобными хозяйствами»: в условиях натурального хозяйства феодалу было важно личное село, избавлявшее от закупок зерна, мяса, масла и молока, тогда как покупной провизией оставались лишь заморские деликатесы и виноградные вина^[16]. Вотчины и крестьянские общины не составляли картины сплошь заселённой страны: по наблюдениям М. Н. Тихомирова, в XIV—XV веках естественными рубежами «служили громадные леса и топи», и даже в окрестностях нынешней Москвы сохранялись значительные лесные массивы^[16]. Поэтому ценилась не просто земля, а «роспашь» — освобождённая от леса и распаханная земля, к которой уже были приложены рабочие руки; борьба феодалов и крестьян шла не столько за землю как таковую, сколько за пашню^[17].

Вопрос о механизме превращения общинной земли в частную собственность сложнее вопроса о хронологии и менее поддаётся однозначному решению. Один из реконструируемых путей — «снизу»: более состоятельный общинник превращает свой надел в собственность (аллод) и, эксплуатируя других крестьян, постепенно превращается в мелкого вотчинника. Этот путь считал основным Ю. Г. Алексеев, по которому «внутреннее разложение волости… ведёт к образованию мелкой вотчины общинника-аллодиста», хотя он признавал и возможность пути «сверху» — через княжеское пожалование части территории уезда (стана, волости); концепцию Алексеева поддержал Л. В. Черепнин^[18].

В этой концепции отмечается существенный недостаток: в её основании лежит не столько фактический материал, сколько цепочка логических умозаключений. Сам Алексеев признавал, что «наш актовый материал сохранил только слабые следы» мелкой вотчины, что не позволяет сделать вывод о её повсеместном и систематическом характере; аналогичным образом Черепнин, говоря о невозможности обнаружить «крестьянские аллоды… в чистом виде», тем не менее предполагал их существование в прошлом, а о мелких белозерских вотчинниках прямо писал, что «у нас нет достаточного материала для того, чтобы судить об их происхождении»^[19].

Для Северо-Запада В. Л. Янин на основе изучения источников видел лишь один путь развития вотчины — «сверху»: либо покупку земли у общины на средства от неземледельческих доходов, либо государственное (вечевое) пожалование, при этом мелкие небоярские вотчины («своеземцы») возникли не из крестьянских аллодов, а путём дробления более крупных вотчин^[20]. Для Северо-Восточной Руси путь «сверху» прослеживается по источникам значительно лучше, чем путь «снизу»: до нас дошло множество княжеских и великокняжеских грамот XIV—XV веков, которыми земли жаловались монастырям, — именно так создавалось первоначально большинство монастырских вотчин, а дарения и покупки бояр лишь увеличивали богатства обителей; С. З. Чернов также пришёл к выводу, что вотчины в Московской земле возникли в результате раздач Ивана Калиты и его ближайших преемников^[20]. Основным путём создания крупного вотчинного землевладения в Северо-Восточной Руси, как и в Новгородской земле, было княжеское пожалование (покупки общинной земли на Северо-Востоке не прослеживаются); С. В. Юшков видел в этом одну из основных особенностей процесса феодализации Северо-Восточной Руси, что соотносится с замечанием Ф. Энгельса в «Франкском периоде» о раздаче королями земельных фондов как одном из путей образования земельной собственности^[20].

С. В. Юшков пришёл к выводу, что в Северо-Восточной Руси власть князя была сильнее, чем в Приднепровье, что связывается именно с тем, что здешняя вотчина складывалась главным образом через княжеское пожалование, делавшее местных феодалов менее тесно связанными с землёй и более зависимыми от князя, а затем — от великого князя всея Руси^[21]. Не случайно именно здесь в XII веке возникло «Моление» Даниила Заточника — гимн княжеской власти, резко контрастирующий с картиной отношений князя и дружины в киевской «Повести временных лет», где князь «думает» с дружинниками о всех государственных делах^[21].

На меньшую связь русского феодала XIV—XV веков с его землёй указывают, как отмечал ещё С. М. Соловьёв, особенности образования русских феодальных фамилий: подавляющее большинство некняжеских боярских и дворянских фамилий патронимичны (происходят от имён предков), тогда как фамилии французских и немецких феодалов образуются от названий замков (с предлогами «де» и «фон»), а польских — от названий имений (с формантом -ски); с этой точки зрения с западноевропейскими баронами и польскими магнатами сопоставимы скорее удельные князья, чем бояре-вотчинники^[22]. В ответ на высказанное В. Л. Яниным и А. И. Копаневым возражение о том, что связь с дарителем со временем могла забываться и не влиять на дальнейшую позицию вотчинника, В. Б. Кобрин отмечает (со ссылкой на исследование А. Я. Гуревича о раннефеодальной Скандинавии, где «любой дар налагал на его получателя обязательства по отношению к подарившему»), что в условиях исключительно высокой роли традиции («старины») преданность князю становилась заветом предка потомкам — именно в забвении этой традиции Иван Грозный обвинял князя Андрея Курбского^[22]. Во второй половине XIV века феодальные вотчины Северо-Восточной Руси находились уже в расцвете^[23].

В XIV веке в процессе освоения новых территорий, а также за счёт захвата общинных чёрных земель, пожалований и сделок купли-продажи в Северо-Восточной Руси и Новгородской республике начался процесс выделения земельных владений в форме частной собственности на вотчинном праве. Собственниками вотчин становились как светские лица (князья, бояре, окольничие, с XV века — дети боярские), так и церковные учреждения — прежде всего епископские кафедры и монастыри^[1].

Вотчина по своим признакам сближалась с аллодиальным землевладением германских народов, характеризуясь широкими правами распоряжения собственника: в отличие от поместья — служебного имущества, пожалованного владельцу великим князем (с 1547 года — царём) на условии службы при ограниченном праве распоряжения, — вотчина могла передаваться по наследству, дробиться на части (право майората отсутствовало), продаваться, обмениваться, дариться или закладываться. Вотчинники обладали судебными, финансовыми и иными привилегиями по отношению к проживавшему на их землях населению^[1].

В конце XV — начале XVI века многие крупные землевладельцы Новгородской и Псковской земель, а также Великого княжества Тверского были лишены своих вотчин великими князьями московскими Иваном III Васильевичем и Василием III Ивановичем. Многие вотчинники потеряли свои владения и в период опричнины, продавая или закладывая вотчины, чтобы избежать их конфискации государством^[1].

Развитие системы вотчинного землевладения сопровождалось процессом дробления вотчин при родственных разделах, что приводило к расчленению вотчин как хозяйственных объектов: земля и угодья (сенокосы, лес) делились между наследниками, а дальнейшее отчуждение долей некогда единой вотчины приводило к владельческой чересполосице, затруднению ведения хозяйственной деятельности и, как следствие, к обеднению собственников^[1].

По мере эволюции вотчинного права, в зависимости от источника происхождения прав на землю, среди вотчин выделялись различные категории: родовые (или старинные), выслуженные (жалованные, в том числе жалованные из поместья), купленные и приданные, — от категории зависели особенности владения и наследования. Так, с конца 1620-х годов вдова бездетного вотчинника получала ¼ купленных вотчин мужа и своё приданое; это правило было дополнено Соборным уложением 1649 года (глава 17, статьи 1—4) оговоркой о том, что, если у покойного не было купленных земель, из выслуженных вотчин вдове выделялась доля «на прожиток» (без права продажи, залога или завещания) до её смерти, выхода замуж или постижения в монашество^[1].

Соборное уложение 1649 года систематизировало все ранее изданные узаконения о земельных отношениях; в его главе XVII «О вотчинах», наряду с привычным термином «вотчина», были закреплены такие её виды, как родовые, выкупленные и выслуженные, каждый из которых имел свой правовой режим. Выслуженная вотчина предоставлялась на основании жалованных грамот, представляла собой условное владение землёй и занимала промежуточное положение между родовой вотчиной и поместьем; выслуженные вотчины жаловались в размере 20 четвертей пахотной земли с каждых 100 четвертей поместного оклада награждаемого. По статье 1 главы XVII выслуженные и родовые вотчины приравнивались в правах при наследовании, а по статье 2 той же главы право наследования вотчин признавалось и за дочерьми в случае смерти всех братьев. Выкупленные вотчины различались по основанию происхождения — приобретённые из незаселённых земель у государства, выкупленные у других землевладельцев или полученные по духовным грамотам; статьи 5—8 главы XVII регулировали порядок их наследования. Каждая из категорий вотчин в значительной мере отражала социальный статус владельца: выслуженная — заслуги на государственной службе, выкупленная — материальное благополучие, родовая — принадлежность к старинному роду^[24].

В условиях подъёма производительных сил в сельском хозяйстве Северо-Восточной Руси XIV—XV веков земля всё в большей мере становилась объектом притязаний феодалов разных групп и предметом борьбы и захватов: именно ко второй половине XV века относится целый ряд межевых грамот на земельные владения соседних вотчинников, причём границы смежных вотчин в целом ряде случаев проходили непосредственно между участками пашенной земли^[25].

О повышении ценности земли в XIV—XV веках свидетельствует и то, что она становится объектом купли-продажи, а крупные землевладельцы — прежде всего монастыри — затрачивают на неё значительные суммы. Так, из 49 земельных покупок Троице-Сергиева монастыря (а также некоторых светских вотчинников, чьи земли впоследствии попали в монастырь), совершённых в конце XIV и первой половине XV века, одна была совершена на 300 рублей, одна — на 90 рублей, четыре — на суммы от 30 до 40 рублей, семь — от 20 до 30, четырнадцать — от 10 до 20, шестнадцать — от одного до 10 рублей; почти в каждой купчей имеется указание на «пополонок» — добавок к денежной сумме в виде домашнего животного^[25]. По купчим грамотам второй половины XV — начала XVI века из того же архива известно уже 59 актов купли-продажи земли с ценами от менее одного рубля до 120 рублей^[26]. О значительных затратах духовных феодалов на покупку земель свидетельствуют и материалы Иосифо-Волоколамского монастыря, где цены доходили до 230 рублей за село с 14 деревнями и 4 пустошами^[27].

В XV веке практиковался специальный осмотр земли при её отчуждении в целях определения продажной цены: по условиям купчей грамоты 1474—1496 годов Ф. И. Пильемов-Сабуров, приобретший у А. Д. Годунова за 60 рублей его вотчину — село Коломенское на реке Москве, обязывался произвести на месте оценку купленной недвижимости и в зависимости от её результатов либо доплатить, либо получить обратно излишек денег^[27]. Землевладельцы нередко обменивали землю с денежной приплатой, а в условиях натуральной экономики придатком к денежной сумме часто служило зерно — рожь, овёс, пшеница^[28].

Обмен земельных владений с денежной приплатой был распространённой практикой: в 1482—1508 годах княгиня Мария Голенина с детьми выменяла у М. Я. Шульгина с детьми их сельцо Шульгино с селищем Высоким в Рузском уезде, отдав за него свою деревню Оленинскую Рунова и доплатив 40 рублей, а в 40—70-х годах XV века князь Ф. Д. Пожарский совершил обмен землями со своим троюродным братом М. И. Голибесовским, доплатив ему те же 40 рублей^[28]. В условиях натурального хозяйства доплатой к денежной сумме нередко служило зерно: игумен небольшого Троицкого Калязина монастыря Макарий в 1458—1459 годах выменял землю у своего слуги Кузьмы Игнатьева, придав ему «10 кадей ржи да кадь овса», а позднее, обмениваясь деревнями со Степаном и Борисом Григорьевичами Ушаковыми, доплатил им деньгами с придачей 24 кадей ржи, 20 кадей овса и 5 кадей ржи «в семяна»; пустошь «Кобылинскую» тот же игумен купил за 3 рубля «да три оковы ржи пополнка»^[29]. Денег у феодалов в их массе было мало: затрачивать значительные суммы на земельные покупки могли лишь наиболее богатые духовные корпорации, подобные Троице-Сергиеву монастырю, тогда как часть мелких феодалов была готова отдавать свои земли за хлеб^[29].

Мобилизация феодальной земельной собственности в XIV—XV веках была ограничена и стеснена её монопольным сословным характером и юридическими нормами, сложившимися в условиях политической раздробленности Руси; эта структура земельной собственности как собственности монопольно-сословной сохранилась и даже укрепилась и в централизованном государстве^[30]. В условиях экономической изолированности отдельных княжеств сложилась известная юридическая норма, неоднократно встречающаяся в междукняжеских договорах: «тобе знати своя очина, а мне знати своя очина», означавшая, что верховным собственником всей земли в пределах каждого княжества являлся стоявший во главе его князь, а ни ему, ни его боярам не разрешалось приобретать земельные владения в чужих княжествах^[30].

Среди разновидностей феодальной собственности на землю в княжествах Северо-Восточной Руси XIV—XV веков известны: 1) «чёрные земли», находившиеся в пользовании крестьянских общин, эксплуатируемых непосредственно государством; 2) дворцовые земли, раздаваемые княжеским слугам в условное держание; 3) земли, принадлежащие отдельным светским и духовным феодалам — боярам, монастырям, церквам^[31]. «Чёрная», тяглая, великокняжеская земля противопоставлялась в источниках земле боярской и церковной; промежуточное положение занимали «служни» земли — земли дворцовых слуг, которые могли обрабатывать землю собственным трудом (приближаясь к крестьянам) либо пользоваться чужим трудом, становясь мелкими феодалами^[32].

Одной из юридических основ вотчинного землевладения, возникшей в период феодальной раздробленности, был институт выкупа родовых вотчин: родственники вотчинника, отчуждавшего свою землю, сохраняли преимущественное право её приобретения, а при несоблюдении этого права — право на выкуп отчуждённой недвижимости даже независимо от воли нового собственника^[33]. Этот институт защищал интересы землевладения целых боярских фамилий, гнёзда которых были разбросаны по разным княжествам, но одновременно тормозил земельную мобилизацию и консервировал порядки феодальной раздробленности; право родового выкупа было реально действующим, и с ним считались даже московские великие князья — например, в 1474 году Иван III специальной грамотой разрешил Ф. С. и И. И. Афанасьевым выкупить у Троице-Сергиева монастыря их «отчину», проданную туда их дядей^[34]. В то же время институт выкупа постепенно колебался под натиском землевладельцев, стремившихся к расширению своих имений: в грамоты на приобретение земли всё чаще включались оговорки о приобретении «впрок, без выкупа»^[35]. Особенно настойчиво боролись с правом выкупа родовых вотчин монастыри, стремившиеся сделать приобретаемые земли своей полной собственностью, а при разборе исков о выкупе нередко отказывали родственникам прежних владельцев, если земля находилась в собственности нового владельца длительное время (известны случаи отказа при сроке владения в 25—50 лет)^[36].

Условие о преимущественном праве родственников на приобретение или выкуп отчуждаемой вотчины включалось во многие грамоты: так, по данной Анастасии Саларевой Троице-Сергиеву монастырю около 1435—1449 годов сёла Фаустовское и Козловское в Московском уезде запрещалось продавать кому-либо «мимо» вкладчицы, а Иев Прокофьев в 1470 году, завещая свою землю трём сыновьям с тем, чтобы они поделили её поровну, обязал каждого из братьев не отчуждать свою долю без согласия остальных^[37]. Право родового выкупа было реально действующим: так, Иван Шадра Вельяминов в 70—90-х годах XV века выкупил у Бориса Враникова «свою вотчину» — село Дубровки, проданное ранее его дядей, а Д. В. Шеин в 1484—1488 годах выкупил у Троице-Сергиева монастыря «свою отчину» — ряд сёл на реке Шексне, отданных монастырю им самим и его матерью^[34].

Для развития церковного и монастырского землевладения в XIV—XV веках существовали более благоприятные условия, чем для боярского: экстерриториальность церковных корпораций и несвязанность их распоряжения вотчинами теми юридическими нормами (в частности, институтом родового выкупа), которые ограничивали отчуждение вотчин боярских, а также накопленные за счёт вкладов «по душе», ростовщичества и торговли денежные средства давали церкви больший манёвр при округлении своих имений^[38].

В XV—XVI веках значительная часть вотчин частных лиц перешла в собственность Церкви — епископским кафедрам, митрополиту Московскому (с 1589 года — патриарху), монастырям и причтам приходских церквей путём вклада (с условием заупокойного поминовения) и продажи; особенно выросли вотчины Троице-Сергиева, Иосифо-Волоколамского и Кирилло-Белозерского монастырей. Попытка прекратить эту практику была предпринята в 1580-х годах и окончательно закреплена запретом Соборного уложения 1649 года (глава 17, статья 42)^[1].

Развитие церковного и монастырского землевладения было одним из существенных факторов политической централизации, поскольку оно не считалось с внутренними политическими перегородками: землевладение митрополичьей кафедры и крупных монастырей, таких как Троице-Сергиев, было разбросано по территории целого ряда княжеств, и духовные феодальные корпорации, обладавшие в значительной мере правом экстерриториальности, пробивали серьёзные бреши в политическом здании раздробленности^[39].

Рост церковного и монастырского землевладения совершался в значительной мере за счёт захватов чёрных крестьянских земель, что прямо противоречило нормам междукняжеских договоров об охране чёрных людей. Иногда такой переход облекался в форму законного земельного пожалования со стороны князя-собственника фонда чёрных земель: так, в 1420—1421 годах великий князь Василий II «ослободил» митрополиту Фотию купить деревню Яковльскую во Владимирском уезде, а в 1467—1474 годах Иван III «пожаловал» игумена Троице-Сергиева монастыря Спиридония слободкой Любедецкой Филисовской и пустошью Григорьевской^[40]. В других случаях княжеское пожалование лишь санкционировало уже совершённый монастырём захват: в жалованной грамоте угличского князя Андрея Васильевича 1472 года Троице-Сергиеву монастырю прямо указано, что монахи «секли» княжеский лес и «пахали… старь, не делавую землю», после чего князь «придал» эту землю монастырю «впрок»^[41]. Известны и случаи, когда чёрные земли первоначально захватывали светские землевладельцы, а затем разными путями передавали их монастырям^[42].

Одним из средств захвата духовными феодалами чёрных земель была распашка временно заброшенных чёрными крестьянами пустошей: разрабатывая трудом своих крестьян пустующие земли, монастырские власти тем самым присваивали их, особенно интенсивно — в годы бедствий (неурожаев, эпидемий, нашествий)^[43]. В связи с развитием трёхпольной системы земледелия монастырские власти и митрополичьи приказчики присоединяли пустующие чёрные земли к своим пашням, используя их в качестве «третьего поля»^[44].

В истории роста церковных и монастырских имений обычно выделяют два этапа. Первый этап охватывает XIV—XV века и рассматривается как одна из предпосылок формирования централизованного государства. На рубеже XV—XVI веков складывается новая форма земельной собственности — поместная система. В этих условиях дальнейшее расширение церковного землевладения начинает восприниматься как препятствие для великокняжеской власти. Это, в свою очередь, приводит к появлению различных проектов, направленных на ограничение роста церковных владений, вплоть до изъятия части уже принадлежавших церкви вотчин^[45].