Бледный огонь

Одно из самых экстравагантных произведений Владимира Набокова, не поддающееся какому-либо традиционному жанровому обозначению (некоторые критики причисляют его к антироману^[1]), «Бледный огонь» состоит из четырёх частей:

1. Предисловие издателя.
2. 999-строчная поэма, написанная рифмованными двустишиями.
3. Циклопический комментарий, в несколько раз превышающий объём поэмы.
4. Путаный именной указатель.

Такая структура была подсказана Набокову работой над четырёхтомным комментарием к переводу «Евгения Онегина». Предтечей этого удивительного литературного кентавра является незаконченный русскоязычный роман «Solus Rex», где были обозначены основные сюжетные ходы и мотивы, связанные с «земблянскими» фантазиями фиктивного редактора и комментатора поэмы Чарльза Кинбота.

Комментируемая поэма якобы принадлежит известному американскому поэту Джону Фрэнсису Шейду (1898—1959), который последние годы жизни преподавал английскую словесность в Вордсмитовском колледже (в вымышленном городке Нью-Вай, штат Аппалачия) и по роковому стечению обстоятельств был убит безумцем, сбежавшим из тюремной клиники. Комментарий самовольно добавлен его коллегой по университету Чарльзом Кинботом, завладевшим рукописью поэмы после гибели поэта. Коллега, явно сумасшедший, видит в поэме намёки на собственную судьбу — беглого короля Земблы. В этой несуществующей стране произошла революция, король бежал в Америку, и за ним охотится убийца Градус.

Воссоздавая идеализированный образ далёкой северной страны и повествуя о приключениях короля-изгнанника, Кинбот то и дело сбивается на рассказ о своём пребывании в Нью-Вае: о натянутых отношениях с коллегами (среди них упомянут Тимофей Пнин, герой романа Набокова «Пнин»), о постоянных неудачах в амурных делах, о своей «славной дружбе» с Джоном Шейдом, «озарившей» последние месяцы жизни великого поэта. По ходу повествования комментатор проговаривается, что король Карл Возлюбленный и он, профессор Кинбот, — одно и то же лицо.

Проблема тождества героя-повествователя и неадекватность комментария тексту поэмы создают в произведении атмосферу смысловой зыбкости и амбивалентности, которая позволяет с равной степенью убедительности предлагать взаимоисключающие версии относительно истинного авторства поэмы и комментария, достоверности описываемых событий и реального статуса главных героев. Этому способствуют и композиционные особенности книги: синхронизация и контрапунктное развитие нескольких сюжетных линий, децентрация повествования, нарушение не только хронологической последовательности, но и элементарной связности (что обусловлено самой структурой построчного комментария, а также системой перекрёстных ссылок и постоянных «забеганий вперед», на которые Кинбот провоцирует читателей уже с первых страниц предисловия^[2]. Дополнительное смысловое измерение придаёт «Бледному огню» виртуозная интертекстуальная игра с поэтическими шедеврами классиков европейской литературы: Уильяма Шекспира, Александра Поупа, Йоганна Вольфганга Гёте, Роберта Браунинга, Редьярда Киплинга, Альфреда Хаусмена, Томаса Элиота и других.

Зеркальной игре смыслов и затейливой композиции набоковского лабиринта соответствует специфика языковой ткани, украшенной палиндромами и многоязычными каламбурами, в которых английский, французский, русский и немецкий языки взаимодействуют с земблянским, сконструированным автором на основе нескольких европейских языков^[3].

Набоков говорил, что некоторые отрывки «земблянских преданий» он сочинил в конце 1950-х годов в Итаке (штат Нью-Йорк). Однако завершённая структура произведения появилась на пути из Нью-Йорка во Францию в 1959 году. Путешествуя на пароходе, писатель я набросал её в одном из своих карманных дневников. В одном из интервью он признавался^[4]:

Американская поэма, обсуждаемая в книге Его Величеством, Карлом Земблянским, была труднейшей вещью из всех, что мне приходилось сочинять. Большую её часть я написал в Ницце, зимой, прогуливаясь вдоль Променад дез Англе или бродя по близлежащим холмам. Значительная часть комментариев Кинбота была написана здесь, в парке «Монтрё Паласа», одном из самых чарующих и вдохновляющих из известных мне парков^[4].

В 1962 году в интервью американской газете New York Herald Tribune Набоков говорил о своём романе:

Думаю, «Бледный огонь» — совершенно простой роман. Ярче всего человек раскрывается в творческой работе, которая доставляет ему удовлетворение. Здесь же поэт раскрывается в своей поэме, а комментатор — в комментарии… Эта книга гораздо веселее других, в ней запрятано много изюминок, и я надеюсь, кто-нибудь их обнаружит. Например, малосимпатичный комментатор — вовсе не бывший король Земблы и не профессор Кинбот, а сумасшедший русский профессор Боткин (Botkine). В его комментарии много замечаний, касающихся энтомологии, орнитологии и ботаники. Рецензенты утверждают, будто я втиснул в роман мои любимые темы. Но они не заметили, что Боткин в них ничего не смыслит и все его замечания чудовищно ошибочны… Никто не заметил, что мой комментатор покончил с собой, прежде чем завершил указатель к книге: в последнем пункте нет постраничных ссылок. И даже Мэри Маккарти, которая обнаружила в книге больше, чем остальные рецензенты, столкнулась с трудностями, определяя источник заглавия, и ошибочно нашла его в шекспировской «Буре». А он — в «Тимоне Афинском»: „The moon’s an arrant thief she snatches her pale fire from the sun“. Надеюсь, указания на подобные вещи помогут читателям получить ещё большее удовольствие от романа^[5].

Сразу после публикации «Бледный огонь» обратил на себя пристальное внимание критиков, далеко не все из которых по достоинству оценили новаторство писателя.

Одним из первых отозвался на произведение Уильям Пидн. Он отметил техническую виртуозность писателя и силу сатирического воздействия романа, однако в целом отзыв был негативным:

Как карикатуре на методы и нравы университетских паразитов, пирующих на развалинах литературных шедевров, «Бледному огню» гарантирован... долговременный успех... Изобретательность Набокова, кажется, неистощима, его техническая виртуозность почти неправдоподобна. Однако эта изобретательность и виртуозность оборачиваются скукой и воздвигают почти непреодолимый барьер между автором и читателем... Если намеренный отказ от диалога со всеми читателями (исключая нескольких специалистов) означает литературную неудачу, тогда «Бледный огонь» должен быть назван неудачей. Если поглощённость техникой — в ущерб диалогу с читателем — можно рассматривать как проявление упадка литературы, тогда «Бледный огонь» — самый упадочный роман последнего десятилетия^[6].

Другой американский критик, Дональд Малкольм, увидел в произведении художественную правду, которую счёл выше авторских условностей, отвергнутых первыми комментаторами. Необычную структуру романа он посчитал художественно оправданной. Кроме того, он выдвинул идею о том, что поэма Шейда и комментарий Кинбота на глубинном смысловом уровне непротиворечивы, напротив, они гармонично дополняют друг друга, представляя собой диалог о творческой психологии:

В образах Джона Шейда и Чарльза Кинбота автор создаёт и исследует два полюса творческого сознания. По большому счёту поэт из Новой Англии представляет добротный пытливый ум, страстно стремящийся открыть с помощью искусства многозначительный замысел в деяниях судьбы и мира. Кинбот, который совершенно ничего не может понять в этом аспекте творчества поэта, являет собой одержимую часть творческого сознания, которое, благодаря чудовищному напряжению, навязывает свой собственный закон хаосу жизненных впечатлений и готово совершить акт интеллектуального насилия по отношению ко всякого рода фактам, противоречащим предопределённому пути. С самого начала можно заметить, что он претворяет свою одержимость в художественный вымысел столь же успешно, как и Шейд, который превращает реальность семейной трагедии в поэзию. Даже то, что Кинбот мучается, осознавая полнейшую недостоверность своего рассказа, — одно из измерений его творческого успеха^[7].

Мэри Маккарти написала восторженную рецензию на роман, резко контрастирующую с прежними настороженными или даже враждебными:

...Набоковский роман-кентавр — наполовину стихи, наполовину проза, этот тритон глубоких вод, — произведение редкостной красоты, симметрии, оригинальности и нравственной истины. Как ни старается автор представить его безделушкой, ему не удается скрыть тот факт, что этот роман — одно из величайших художественных творений нашего столетия, доказывающий, что роман вовсе не умер, а только притворился мёртвым^[8].

Критик Дуайт Макдональд вступил в полемику со статьёй Маккарти. Не согласившись с тем, что роман имеет хоть какую-то художественную ценность, он назвал его нечитабельным. Основной недостаток, как и первые комментаторы, Макдональд увидел в «навязчивой демонстрации автором своего мастерства» в точном воспроизведении параноидально-фантастичного стиля безумца Кинбота:

...Это убивает всякое эстетическое наслаждение от прочитанного. К примеру, его основной приём — пародия на академический метод исследования: в построчном комментарии доктора Кинбота, в пять раз длиннее самой поэмы, содержание интерпретируется самым произвольным образом: комментатор сводит всё к зембляндским реалиям. Это довольно забавно — но сколько места стоит отводить на анекдот? Мне кажется, двести двадцать восемь страниц — многовато. Я не противник пародий, но эта пародия почти столь же скучна, как и её предмет; вскоре начинаешь подозревать, что у пародиста гораздо больше общего с пародируемым, чем он показывает или думает^[9].

По мнению английского писателя Энтони Бёрджесса, этот роман Набокова можно распутывать до бесконечности. Он назвал книгу образцом постджойсовской литературы:

Мы сталкиваемся с праздничным волшебством на первой же странице. Большинство романистов отдали бы всё за то, чтобы хотя бы приступить к созданию этой книги, не говоря о том, чтобы дописать её до конца^[10].

Первый перевод на русский был выполнен Алексеем Цветковым и Верой Набоковой, но вышел за подписью вдовы писателя. В конце 1970‑х годов Цветков начал переводить роман для мичиганского издательства «Ардис» с согласия Веры Набоковой, которой он отправлял на сверку фрагменты перевода. Цветков утверждал: «Я переводил книгу „Бледный огонь“ по собственной воле. Когда работу одобрил издатель, я связался с вдовой Набокова Верой. В ходе этой переписки правка достигла такого размера, что я отказался подписывать перевод своим именем. В результате вся работа была передана другому человеку, а в конце концов книга вышла как перевод Веры Набоковой». По словам переводчика Геннадия Барабтарло, знакомого с историей подготовки этого издания, Вера Набокова перевела роман заново, не опираясь на перевод Цветкова^[11][12].

В начале 1990-х был издан второй перевод (под названием «Бледное пламя»), выполненный Сергеем Ильиным и Александрой Глебовской^[13], и отдельно — поэтическая часть произведения, переведённая Александром Шарымовым^[14].

Отрывок из произведения Набокова используется в фантастическом фильмe «Бегущий по лезвию 2049» в сцене, где главный персонаж должен немедленно и без эмоций повторить строчку из поэмы^[15].