Судебник Ивана IV

Судебник был составлен в июне 1550 года^[b]. В речи на Стоглавом соборе 1551 года Иван IV описывал обстоятельства его создания так:

Да благословился есми у вас тогды же Судебник исправити по старине и утвердити, чтоб был праведен суд и всякия дела непоколебима во веки. И по вашему благословению Судебник исправил и великия заповеди написал, чтобы то было прямо и брежно, суд бы был праведен безпосулно во всяких делех^[8].

По оценке А. А. Зимина, составление нового законодательного кодекса было «бесспорно, самым крупным начинанием правительства Ивана Грозного после февральской декларации 1549 г.». Из статей нового Судебника 37 были совершенно новыми, а в остальных текст предшествующего кодекса подвергся кардинальной переработке^[2].

Согласно заголовку дошедших до нас списков, Судебник был принят царём Иваном IV «с своею братьею и з бояры»: в составлении участвовали его родной брат Юрий Васильевич и двоюродный — старицкий князь Владимир Андреевич. Основную работу по составлению провела Боярская дума при участии казначеев и думных дьяков^[2].

Дьяки центральных ведомств, прежде всего Казны, играли ключевую роль как хранители действовавших законодательных актов и носители практических правовых знаний^[9].

Историки расходятся в оценке того, был ли Судебник принят на Земском соборе. С. О. Шмидт высказал гипотезу о проведении в июне — июле 1550 года заседания нового Земского собора, на котором в присутствии многочисленных служилых людей, вернувшихся из казанского похода, были приняты решения об испомещении тысячников, составлен Судебник и учреждено стрелецкое войско^[10].

Если принятие Судебника действительно состоялось на Земском соборе, то он являлся первым законодательным актом складывавшейся на Руси сословно-представительной монархии^[11]. Прямые документальные свидетельства о проведении такого собора не сохранились; взгляды историков на этот вопрос расходятся^[7].

Заголовок Судебника провозглашал: «Лета 7058 июня царь и великий князь Иван Васильевич всеа Руси с своею братьею и з бояры сесь Судебник уложил: как судити бояром, и околничим, и дворецким, и казначеем, и дьяком, и всяким приказным людем, и по городом намесником, и по волостем волостелем, и тиуном и всяким судьям»^[16]. По сравнению с Судебником 1497 года, заголовок которого говорил лишь о суде бояр и окольничих, в новом кодексе круг судей расширен — в него включены дворецкие, казначеи, дьяки и «приказные люди», наместники по городам, волостели и тиуны. Это отражало существенное усиление роли государственного аппарата управления к середине XVI века^[17].

Все дошедшие до нас списки Судебника имеют оглавление и постатейную нумерацию. В большинстве из них содержится 100 статей; в ряде списков — 99 (последняя статья была дописана несколько позже и в некоторых из них отсутствует)^[4]. Судебник 1550 года значительно превосходит по объёму Судебник 1497 года: текст нового кодекса более чем вдвое обширнее^[18].

Тексты судебников 1497 и 1550 годов не демонстрируют чёткой системы расположения правового материала по отраслям: возможно говорить лишь о группировке норм, касающихся одного и того же предмета^[13]. При этом в тексте Судебника 1550 года нормы, относящиеся к одному предмету, систематизированы лучше, чем в Судебнике 1497 года, — отдельные статьи целенаправленно сведены в единые тематические комплексы. В целом содержание памятника распадается на несколько смысловых блоков: нормы центрального суда и общих правил судопроизводства (статьи 1—52), местного суда наместников и волостелей (статьи 53—75), материального права — гражданского и уголовного (статьи 76—97), статья 98 о законодательном процессе^[19].

Самым распространённым принципом расположения норм в Московском государстве оставался хронологический, то есть запись актов в порядке их издания. В Судебнике 1550 года этот принцип прямо закреплялся статьёй 98 применительно к будущим законодательным дополнениям^[14].

Тексты судебников 1497 и 1550 годов написаны московским «приказным» языком — особым стилем деловой письменности, формировавшимся в XV—XVI веках в рамках московских приказов. Этот язык существенно отличался от церковнославянского: он характеризовался крайне ограниченным использованием славянизмов, специфическими терминами и устойчивыми сочетаниями слов, почти полным отсутствием литературной отделки^[20].

На основе этого языка в XV—XVI веках формировался новый юридический понятийный и терминологический аппарат Московского государства. Одним из главных его источников служила церковнославянская лексика: такие термины, как «свидетель» (первоначально — участник купчей сделки, удостоверявший её в отличие от «послуха» — очевидца; ср. ст. 47 Судебника 1497 г. и ст. 95 Судебника 1550 г.), «имение», «стяжание», входили в деловой язык постепенно, заполняя понятийные лакуны, которые не могло закрыть коренное русское слово^[21]. Параллельно шло проникновение юридических терминов западнорусского языка, примером чего служит слово «статок» (имущество, наследство), впервые зафиксированное в договоре с Литвой 1449 года и затем получившее широкое распространение в судебниках обоих годов^[22].

Статья 1 устанавливала состав центрального суда и вводила общий запрет взяточничества: «Суд царя и великого князя судити бояром, и околничим, и дворецким, и казначеем, и дьяком. А судом не дружити и не мстити никому, и посула в суде не имати. Также и всякому судье посула в суде не имати»^[16]. Статьи 2—5 устанавливали ответственность судебных чиновников за различные виды злоупотреблений: боярин или дьяк, принявший взятку и вынесший решение не по суду, обязан был возместить истцу иск, выплатить судебные пошлины в тройном размере, а виновный дьяк сверх того подвергался тюремному заключению; подьячий за запись дела «не по суду ради посула» карался торговой казнью — публичным битьём кнутом. Статья 6 предусматривала тюремное заключение для жалобщика, ложно обвинившего должностное лицо^[23].

Статья 7 обязывала боярина или казначея не отсылать просителя «своего приказу» без рассмотрения, а давать ему «управу по делу» или докладывать государю о невозможности решить дело. Уклонявшемуся от рассмотрения жалоб должностному лицу грозила царская «опала»; жалобщику же, докучавшему государю без нужды, — тюремное заключение^[24].

Детальная регламентация письменного делопроизводства составляла одно из наиболее показательных новшеств Судебника по сравнению с предшественником. Статья 28 предписывала дьяку фиксировать показания сторон «перед собою», хранить дела «за своею печатью» до окончательного решения, а после вынесения решения — проверять подготовленные подьячими чистовые копии и скреплять их своей подписью. Подьячий, у которого будет найдено дело за дьяковой печатью, но без дьячьей руки, карался тюрьмой и отстранением от должности^[25]. Статья 29 запрещала оглашать содержание дела перед истцами и ответчиками до вынесения решения боярами.

Ограничение произвола наместников составляло одно из центральных направлений реформ середины XVI века, и Судебник 1550 года выразил эту тенденцию в ряде ключевых статей^[26]. Общая система нововведений шла по двум линиям: во-первых, сужалась компетенция наместничьего суда, во-вторых, усиливался контроль над наместниками как сверху (со стороны центральных учреждений), так и снизу (со стороны выборных местных органов)^[27].

Статья 60 изымала из компетенции наместников дела «ведомых лихих людей» — заведомых разбойников — и передавала их губным старостам. Тем самым губная реформа, проводившаяся ранее в отдельных уездах, получала общегосударственное законодательное признание. Однако компетенция губных старост оставалась узкой: дела о воровстве, убийствах и иных «лихих делах», кроме разбоя, по-прежнему оставались в ведении наместников^[27].

Статья 64 устанавливала, что наместники обязаны судить детей боярских «по всем городом по нынешним царевым государевым жаловалным по их вопчим грамотам» — то есть руководствоваться специальными грамотами, закреплявшими особый порядок судопроизводства над служилыми людьми. Это положение восходило к постановлению 28 февраля 1549 г., по которому «наместникам детей боярских не судити ни в чем, опричь душегубства и татьбы и разбоя с поличным»^[28].

Статья 68 вводила обязательное участие выборных старост и целовальников в суде наместников, обеспечивая постоянный местный контроль над кормленщиками^[28]. Статья 71 запрещала наместникам «без доклада» казнить, продавать или отпускать на свободу татей, душегубцев и иных «лихих людей», предварительно не явив их городовому приказчику, старостам и целовальникам. Статья 75 гарантировала принятие иска пострадавшего против наместника или его людей в случае их неявки на суд; при этом срочный вызов наместника по «приказным» делам требовал санкции всей Боярской думы в целом («бояре, приговоря вместе»), а не решения одного боярина с дьяком^[29].

Органом повседневного надзора над наместниками выступали кормлёные дьяки: статья 47 закрепляла за ними контроль над исполнением судебных решений^[30].

Судебник 1550 года значительно развил нормы сыскного (розыскного) процесса по уголовным делам, расширив систему доказательств и детализировав процедуру преследования «ведомых лихих людей». Предписание статьи 60 о передаче дел о разбойниках губным старостам сопровождалось нормой о праве последних казнить смертной казнью «ведомых лихих людей» немедленно, без доклада наместнику.

Новый кодекс по сравнению с Судебником 1497 года последовательнее применял наказания в виде тюремного заключения и торговой казни. Статья 4 предписывала заключать в тюрьму дьяка, составившего судный список «не по суду», статья 5 — подвергать торговой казни подьячего, допустившего подобное злоупотребление ради взятки, статья 6 — заключать в тюрьму жалобщика, ложно обвинившего должностное лицо^[23].

Статья 87 воспроизводила статью 62 Судебника 1497 года — о порядке рассмотрения дел о межевых спорах, — однако из её текста была изъята фраза об особом порядке присуждения штрафа за ранение («и за рану присудят, посмотря по человеку и по ране и по рассуждению»). По наблюдению В. А. Томсинова, это отражало последовательные попытки составителей Судебника 1550 года отделить уголовно-правовые нормы от гражданско-правовых^[14].

В сфере земельного права центральное место занимала статья 85 («А в вотчинах суд»)^[7]. Она устанавливала, что лица, продавшие вотчину или подписавшие купчую грамоту в качестве свидетелей, лишались права выкупа отчуждённого имения. Право выкупа в течение сорока лет сохранялось лишь за родичами, не подписавшими купчую. Сама норма носила компромиссный характер: с одной стороны, она защищала покупателя земли от неограниченных родовых претензий; с другой — давала широкие возможности для выкупа родственникам продавца, прежде всего вельможным землевладельцам, располагавшим для этого необходимыми средствами^[31].

В историографии сложилась дискуссия о смысле статьи 85. C. В. Бахрушин усматривал в ней предоставление преимущественного права выкупа князьям; И. И. Смирнов полагал, что статья направлена против интересов боярства и знати в пользу дворянства; Б. А. Романов увидел в ней «следы компромиссной политики Избранной рады»^[32]. Поскольку поместное дворянство было сосредоточено в «куплях» и не было заинтересовано в сохранении права родового выкупа, основное содержание статьи касалось прежде всего вотчинного землевладения феодальной знати.

Статья 43 провозглашала ликвидацию тарханных грамот — документов, дававших их владельцам освобождение от ряда основных податей: «торханных вперед не давати никому; а старые грамоты тарханные поимати у всех». Поскольку светским землевладельцам тарханные грамоты после 1506 года практически не выдавались, острие этой статьи было направлено прежде всего против налоговых привилегий духовных феодалов^[33]. Реализация второй части статьи — изъятие старых тарханных грамот — была осуществлена в мае 1551 года, в ходе пересмотра жалованных грамот на Стоглавом соборе^[34].

Статья 84 регулировала сроки исковой давности по земельным делам: дела между боярами, монастырями или помещиками рассматривались за три года; иски государства к боярам или монастырям — за шесть лет; позднейшие требования отклонялись^[35].

Статья 88 о Юрьевом дне в основном воспроизводила положения статьи 57 Судебника 1497 года, допуская крестьянский переход из волости в волость лишь в течение одной недели до и одной недели после Юрьева дня осеннего (26 ноября). Размер «пожилого» — платы крестьянина при уходе — незначительно увеличивался: в полях за двор взималось «рубль да два алтына» (против рубля по Судебнику 1497 года); это увеличение объяснялось ростом цен в первой половине XVI века^[34]. Статья 88 содержала важную оговорку: если крестьянин с пашни «продастся» кому-либо «в полную» — то есть пойдёт в холопы, — то он выходит «безсрочно» без уплаты пожилого. Эта норма свидетельствовала о возможности перехода крестьян в зависимость через холопство в обход ограничений Юрьева дня^[36].

Статьи 76—82 Судебника 1550 года детально регламентировали холопство во всех его формах. Статья 76 воспроизвела с небольшими уточнениями статью 66 Судебника 1497 года о холопстве по тиунству — в частности, потребовала для «похолопления» сельского тиуна предъявления докладной грамоты^[37]. Статья 80 закрепляла освобождение холопа, бежавшего из вражеского плена, от обязательства возвращаться к прежнему хозяину.

Особое место среди статей о холопстве заняла статья 78 — первая норма в истории русского законодательства, закрепившая институт служилого (кабального) холопства^[36]. По этой статье «кабальные» записи — займы с условием отслуживать долг «за рост» — разрешалось составлять лишь на свободных людей («на волных людей») и лишь на сумму не свыше 15 рублей. Служилые кабалы на полных или докладных холопов признавались недействительными. Старые кабалы, составленные до издания Судебника на суммы свыше 15 рублей, приобретали силу лишь после скрепления боярской печатью и дьячьей подписи^[38]. Как отметил Б. А. Романов, установленный максимум в 15 рублей многократно превышал сложившуюся практику: кабалы первой половины XVI века составлялись, как правило, на 3—4 рубля; столь высокий максимум отвечал скорее интересам крупных феодалов, нежели служилой мелкоты^[38].

Статья 81 запрещала принимать в холопы детей боярских, годных к военной службе, — защищая интересы служилого сословия от практики «похолопления», практиковавшейся крупными вотчинниками-феодалами. «Холопили» таких дворян прежде всего «княжата и бояре»^[36].

Статья 82 запрещала кредиторам-заимодавцам держать должника «у себя в услужении» под видом отработки процентов без оформления кабального документа: заёмщик обязан был жить отдельно и выплачивать проценты деньгами.

Статья 91 запрещала посадским «торговым людям» жить «в монастырях в городских дворех», уклоняясь тем самым от посадского тягла под покровительством духовных корпораций. Лица, обосновавшиеся на монастырских дворах, подлежали принудительному своду обратно на посад, а судопроизводство над ними передавалось от церковных властей наместникам^[39]. По мнению П. П. Смирнова, статья воспроизводила содержание не дошедшего до нас указа Ивана III о слободах, на который Иван IV сослался в своей речи к Стоглавому собору; тем самым правительство, принимая этот запрет, реагировало на застарелые требования горожан. Статья отразила рост экономической роли посадов и усиление дифференциации городского населения ^[27].

Статьи 26—27 устанавливали нормы «бесчестья» (штрафного возмещения за оскорбление) для различных категорий горожан в соответствии с их местом на социальной лестнице: гости большие — 50 рублей, торговые и посадские люди средние — 5 рублей. Статьи 72—73 регулировали подсудность различных категорий городского населения в зависимости от их ведомственной принадлежности.

Система судебных доказательств в Судебнике 1550 года сочетала архаические формы, унаследованные от прежнего права, с процессуальными новшествами, выражавшими усиление государственного начала в судопроизводстве. Среди традиционных видов доказательств сохранялись «крестное целование» — судебная присяга — и «поле» — вооружённый поединок, на котором стороны или их представители («наймиты») выясняли правоту перед судьями. Статьи 9—13 Судебника 1550 года детально регламентировали условия проведения поля и оформление его результатов: победившая сторона получала «правую грамоту» с великокняжеской печатью, проигравшая уплачивала «полевые пошлины»^[40].

В системе доказательств принципиальное значение имело разграничение терминов «послух» и «свидетель». «Послух» — очевидец правонарушения или участник сделки, показания которого подкреплялись клятвой, — занимал ключевое место в Судебнике 1497 года. Статья 67 Судебника 1550 года закрепляла норму: «послухом не видев не послушествовати», устанавливая тем самым, что послух должен быть личным очевидцем оспариваемых обстоятельств. Наряду с послухом Судебник последовательно использовал термин «свидетель» для обозначения лиц, в чьём присутствии была совершена сделка купли-продажи (ст. 47, 95). В отличие от послуха, свидетель в современном смысле слова давал показания не под присягой, а лишь удостоверял факт сделки перед судом^[21]. Сам термин «свидетель» являлся по происхождению церковнославянским и проник в деловой русский язык через правовые памятники XIV—XV веков; его утверждение в судебниках XVI века стало одним из наглядных свидетельств обогащения светской юридической терминологии за счёт церковнославянской лексики^[41].

Повальный обыск — опрос местных жителей о репутации подозреваемого — применялся прежде всего в делах о «ведомых лихих людях»: если обыскные люди единогласно признавали человека «ведомым лихим», это служило основанием для смертной казни без дополнительного следствия^[4]. Такой порядок отражал черты розыскного (инквизиционного) процесса, постепенно вытеснявшего состязательный в делах об особо тяжких преступлениях.

Статьи 8—16 Судебника 1550 года детально регламентировали систему судебных пошлин — платежей сторонам и должностным лицам за ведение дел и выдачу официальных документов. Базовая пошлина по делу, прошедшему полное судебное разбирательство, составляла: боярину — два алтына, дьяку — восемь денег «с рубля» цены иска; при этом пошлина взыскивалась «на виноватом» — то есть за счёт проигравшей стороны. Правая грамота — основной документ, удостоверявший решение суда, — выдавалась за отдельную плату в пользу боярина, дьяка и подьячего, составлявшего текст^[40].

Статья 25 регулировала выдачу «безсудной грамоты», которую получала сторона, выигравшая дело в отсутствие противника, не явившегося на суд в установленный срок. Статья 16 устанавливала пошлины с «докладного списка» — документа, направлявшегося на утверждение вышестоящей инстанции: боярин скреплял список своей печатью (один алтын с рубля), дьяк расписывался (четыре деньги с рубля), подьячий — «которой на списке напишет» — получал две деньги с рубля^[42]. Строгая регламентация пошлин означала, во-первых, стремление государства ограничить произвольные поборы должностных лиц, во-вторых — создать единую фискальную систему в сфере судопроизводства, охватывавшую все уровни судебной вертикали.

Статья 8 специально оговаривала, что пошлина взимается лишь по окончании дела («от рублёваго дела на виноватом»): в случае примирения сторон или прекращения дела до вынесения приговора полные пошлины не взыскивались. Эта норма по содержанию восходила к статье 3 Судебника 1497 года, однако в новом кодексе круг лиц, имевших право на получение судебных пошлин, был расширен за счёт дворецких и казначеев^[24].

Нормы наследственного права в Судебнике 1550 года немногочисленны, однако показательны в качестве свидетельства постепенного законодательного оформления имущественных отношений. Статья 92 устанавливала порядок наследования «без духовные грамоты» — то есть в отсутствие завещания: если умерший не оставил сына, «остаток весь и земли» переходили к дочери; при отсутствии дочери — к «ближнему от его роду»^[43]. Тем самым законодатель закрепил принцип родового преемства как основу наследования при отсутствии прямых наследников мужского пола.

Примечательна терминология статьи: для обозначения наследственного имущества в ней употреблён термин «статок», заимствованный из западнорусского делового языка и зафиксированный в великорусских документах с 1449 года. По наблюдению А. А. Золтана, в великорусском языке слово «статок» распространилось «канцелярским путём» и оставалось до конца своего существования типичным канцеляризмом, в то время как в украинском и белорусском языках оно имело более широкую разговорную основу^[44]. В Судебниках 1497 и 1550 годов термин «статок» встречается в ряде статей: 8, 10, 11, 13, 39, 60 первого и 52, 92 второго кодекса.

Принципиально новаторской по существу являлась статья 98 Судебника, впервые в истории отечественного права устанавливавшая постоянный механизм включения новых норм в действующее законодательство: «А которые будут дела новые, а в сем Судебнике не написаны, и как те дела с государева докладу и со всех бояр приговору вершается, и те дела в сем Судебнике приписывати»^[14]. По характеристике Л. В. Черепнина, это была «первая известная нам в русском праве норма, отображающая непосредственный процесс выработки законов»^[4].

Статья устанавливала двухступенчатую законодательную процедуру: дело сначала «докладывалось» государю, затем решалось «со всех бояр приговору» — то есть с участием Боярской думы. По оценке А. А. Зимина, в этой формуле отразился политический компромисс между усиливавшимся самодержавием и феодальной аристократией, цеплявшейся за прерогативы Думы^[45]. Практика последующей законодательной деятельности на протяжении почти ста лет строилась именно на этом механизме — вплоть до принятия Соборного уложения 1649 года^[46].

В приказах для записи дополнительных указов заводились специальные указные или уставные книги. Все вносимые в них нормы располагались в хронологическом порядке в соответствии с принципом, провозглашённым статьёй 98. Так возникли Указная книга Поместного приказа, Уставная книга Разбойного приказа, Указная книга Ямского приказа и др.^[47]

Судебник 1550 года был введён в научный оборот в 1734 году В. Н. Татищевым, обнаружившим один из его списков. К тому времени, когда Л. В. Черепнин подготовил академическое издание памятника (1956), было известно более 40 списков Судебника; в общей сложности к настоящему времени зафиксировано около 50 списков^[4]. Большинство из них относится ко времени между принятием Судебника и изданием Соборного уложения 1649 года.

Основная масса списков начинается с оглавления, за которым следует текст с постатейной нумерацией. В части списков имеются неточности и пропуски, объясняемые небрежностью переписчиков. Наиболее ранним из известных списков с устойчивым чтением считается рукопись 60-х годов XVI в. (ГБЛ Ундольского, № 823), публикованная Черепниным в «Памятниках русского права» (1956)^[4]. Академическое издание АН СССР (1952) основано на рукописи из собрания Н. П. Лихачёва, № 228 — тексте, изобилующем церковнославянизмами и в ряде мест дефектном. В историографии выделяется также «Татищевская редакция» — особый извод Судебника с толкованиями и глоссами, составленный В. Н. Татищевым в первой половине XVIII века и не отражающий первоначальный текст памятника в чистом виде^[4].

В соответствии с порядком, установленным статьёй 98, к тексту Судебника в его различных списках на протяжении второй половины XVI века приписывались «дополнительные статьи»: царские указы, думские приговоры и уложения. В историографии закрепился именно этот термин, хотя источниковеды справедливо указывают на его неточность: по существу, речь идёт о полноправных законодательных актах, а не о приложениях к основному тексту. Известно свыше 40 списков Судебника (не считая Татищевской редакции) с дополнительными статьями — либо по 1561 год (около 20 списков), либо по 1606 год (свыше 20 списков). Нередко они дополнялись нормами уставных и указных книг отдельных приказов ^[48].

В результате последовательного накопления дополнительных статей в подразделениях центральных ведомств сложились так называемые «судебные книги» — сводные правовые кодексы отдельных учреждений. Около 1556, 1558 и 1561 годов были составлены судебные книги подразделений канцелярий Казны, Большого дворца и нескольких боярских судебных комиссий. В 1606 году приказ Новгородской четверти (по всей видимости, под руководством дьяка Б. И. Сутупова) составил самую позднюю из этих книг, которая, в свою очередь, была положена в основу незавершённого т. н. Сводного судебника — попытки Лжедмитрия I в начале 1606 года создать новый общерусский кодекс, прерванной гибелью самозванца^[48].