Судебник 1589 года

Главным обстоятельством, предопределившим необходимость особого законодательства для Поморья, стали специфические черты экономических отношений и социальных структур этого края. После окончательного присоединения Двинской земли и всего Новгородского Заволочья к Русскому государству в 1478 году ликвидация новгородских боярщин — главной причины феодализации края — привела к тому, что весь Север стал почти сплошь черносошным. В отличие от центральных областей государства, здесь не получило распространения крупное феодальное землевладение: поместная и вотчинная системы так и не укоренились на северных территориях^[2].

Поморье в XVI—XVII веках оставалось по преимуществу районом черносошного крестьянского землевладения, сохранившего значительные пережитки древнего общинного землепользования: крестьяне северных волостей пользовались сообща лесами, лугами, выгонами, выморочными владениями, пустошами. Наблюдение за правильным использованием угодий, находившихся в общем владении волости, было, вероятно, первоначально главной обязанностью выборных должностных лиц волости^[5].

Правительство Ивана Грозного, уничтожив в 1550-е годы суд кормленщиков — наместников и волостелей, — использовало в северных черносошных волостях исторически сложившуюся организацию местного управления и возложило на неё исполнение фискальных и судебных обязанностей^[5]. Отсутствие крепостного права и светской феодальной собственности на землю влекло за собой принципиально иную, нежели в центре, социальную структуру: всё население делилось на податное («чёрное») городское и сельское; выборные земские органы обладали широкими административными и судебными полномочиями^[2].

Совокупность этих обстоятельств потребовала создания специального законодательного сборника, способного урегулировать отношения, складывавшиеся на Русском Севере и существенно отличавшиеся от тех, на которые было рассчитано центральное законодательство^[6]. Правительство Фёдора Ивановича, фактически руководимое Борисом Годуновым, это различие осознавало^[2].

Памятник был обнаружен в 1899 году историком С. К. Богоявленским в числе рукописей, принесённых Ф. Ф. Мазуриным в дар Московскому главному архиву Министерства иностранных дел, и впервые напечатан в 1900 году^[7].

Судебник 1589 года был составлен практикующим юристом, который обладал глубоким знанием судебных процедур и особенностей делопроизводства в среде северного крестьянства. Автор-составитель не принадлежал к числу центральных законодателей; он работал как практический знаток местных правовых обычаев, систематизируя их применительно к нуждам волостного суда^[1].

В заголовке Пространной редакции Судебник датирован 14 июня 7097 (1589) года и оформлен как законодательный акт, принятый царём Фёдором Ивановичем совместно с патриархом Иовом, новгородским митрополитом Александром, «всеми князьями и боярами» и «вселенским собором» — то есть Земским собором^[8]. Подобное оформление было призвано придать документу видимость государственного акта. Заключительная часть заголовка, однако, говорит об утверждении в будущем времени: «с которого дня государь уложит», — что свидетельствует о незавершённости официального принятия^[3].

Хронологические данные подтверждаются выборным списком Куростровской волости Двинского уезда, датированным февралём 1589 года: в нём упоминается уставная грамота царя Фёдора, на основании которой вновь избранный волостной судья был обязан разбирать дела «во всяких делах». Совпадение даты этой грамоты с датой Судебника послужило основанием для предположения, что составитель первоначальной Краткой редакции опирался именно на неё^[9].

Краткая редакция насчитывает 56 статей, посвящённых практике волостного суда, и первоначально рассматривалась её составителями как дополнение к Судебнику 1550 года: в обоих дошедших списках она помещена непосредственно после его текста. Заголовок прямо указывает на её зависимый характер: «Новый приговор царя и великого князя Фёдора Ивановича всея России к прежнему Уложению»^[3].

Пространная редакция включает 231 статью; её составитель органически слил текст Краткой редакции с Судебником 1550 года, приспособив большую часть его статей к условиям жизни северных волостей. Пространная редакция дошла в трёх списках. Мазуринский список (М) — рукопись конца XVI века, хранится в ЦГАДА, собрание Мазурина. Андреевский список (А) — рукопись XVII века, хранится в архиве петербургского отделения ИРИ РАН. Савваитовский список (С) — рукопись XIX века, хранится в Российской национальной библиотеке, собрание Савваитова, сборник № 152^[2].

Вопрос о первичности одной из редакций стал предметом длительной научной дискуссии. А. И. Андреев в предисловии к Краткой редакции высказал предположение, что она представляет собой выборку и сокращение Пространной. Впоследствии этот взгляд поддержал А. А. Зимин, рецензировавший академическое издание 1952 года^[4].

Противоположную точку зрения обосновал А. И. Копанёв. Он указал, что шаткость аргументации Андреева становится очевидной, если учесть: наиболее удачные чтения имеются как раз в Пространной редакции по сравнению с Краткой; в Краткой редакции отсутствуют две статьи Пространной (ст. 152 и 153), хотя они логически связаны с имеющимся в ней текстом. Главным аргументом в пользу первичности Краткой редакции послужил сам характер её заголовков в обоих списках: она прямо именовала себя «новым приговором» «к прежнему Уложению» (Судебнику 1550 года) и располагалась в рукописях как его продолжение^[9].

Судебник последовательно переориентировал нормы Судебника 1550 года с центральных судебных инстанций на систему выборного волостного суда. Составитель ставил земских судей рядом с боярами и дворецкими во всех статьях, где перечислялись судебные лица, тем самым приспосабливая нормы центрального законодательства к условиям волостного судопроизводства^[3].

Главными фигурантами судопроизводства в Судебнике 1589 года стали выборные должностные лица: земский судья, целовальник, сотский, земской дьяк, губной и церковный старосты. Земский судья избирался волостным сходом преимущественно из числа зажиточных («прожиточных») крестьян, имевших возможность влиять на волю схода и экономически господствовавших в деревне^[17]; за неправосудные действия своих помощников — дьяка и подьячего — он нёс самостоятельную материальную ответственность, вплоть до возмещения половины исцева иска^[18]. На всех судебных заседаниях — в том числе там, где ещё сохранялись кормленщики, — предписывалось присутствие старосты, «лутчих людей» и целовальников; судные списки составлял земской дьяк, а старосты и целовальники прикладывали к ним свои подписи (ст. 116)^[19].

Статьи 38 и 135 подчёркивали авторитетное положение земского судьи в волости: в течение всей своей службы он не отвечал перед выборными товарищами — сотским и целовальниками; по окончании срока держал ответ перед вновь избранным судьёй^[20]. Судебник распространил новые правила судопроизводства и на церковные суды^[13]: при разбирательстве споров между низшими церковнослужителями («крылошанами») у судившего их священника на суде обязаны были присутствовать староста церковный и верный земский целовальник, «коих оба полюбят» (ст. 187).

В доказательственном праве Судебник 1589 года отражает принципиальный сдвиг, произошедший в середине XVI века: на смену судебному поединку («полю»), формально упомянутому в ряде статей (ст. 12—22), пришёл повальный обыск — массовый опрос свидетелей^[10][21]. Судам предписывалось вершить дела «по обыскам и речам», избегая «поля» и крестоцелования. Важнейшей новеллой стала ст. 111: она предоставляла право требовать повторного обыска при сомнении в правдивости показаний не только суду, но и сторонам по делу — ранее это право принадлежало исключительно судье^[22]. Проводящие повальные обыски старосты и целовальники были обязаны следить за тем, чтобы послухи свидетельствовали лишь о том, чему лично были свидетелями: «а, не видев, не послуховали бы» (ст. 203)^[22].

При разделении показаний нескольких десятков свидетелей суд был обязан следовать показаниям большинства (ст. 210). Статья 205 устанавливала, что решение по делу не может быть вынесено на основании «лживых обысков», когда люди «двои речи говорят»: суд обязан посылать на повторный обыск. Статьи 218—219 предусматривали уголовную ответственность старост за ложный обыск «не по государеву указу» — «казнь без милости»^[22].

В борьбе с взяточничеством (посулом) Судебник существенно расширил арсенал мер сравнительно с Судебником 1550 года. Судья отвечал не только за свои нарушения, но и за действия подчинённых: если дьяк брал посул и допускал подлог в судном списке, судья был обязан возместить истцу половину иска — «знаючи дьяка лжива, почто с ним судит» (ст. 4)^[23]. За необоснованную задержку дела («волокиту») взыскивался рубль в пользу истца (ст. 8)^[10]. Взяткодатели — как судебные работники, так и истцы с ответчиками — подлежали публичному «проклинанию» на торгах и в соборных церквах по всем городам Московской и Новгородской земли (ст. 202)^[24].

Статья 38 впервые допускала подачу жалобы на земского судью без срока давности: «доколе жив будет». Ранее подобной нормы в русском законодательстве не существовало^[25]. Обжалование приговора по аналогии с апелляцией допускалось по искам не менее рубля, с возмещением всех издержек по пересуду (ст. 101).

Обязанности главного судебного исполнителя — недельщика — регламентированы статьями 97—98. Явившись в волость, он был обязан предъявить приставную грамоту земскому судье, поставить обоих истцов перед судьёй и не допускать волокиты. За освобождение задержанного разбойника «без боярского доклада» недельщик и сотник, содействовавший ему, обязаны были возместить исцов иск вдвое, подвергнуться битью кнутом и «в казне что государь укажет» (ст. 106)^[26].

Статьи о земельных отношениях (ст. 149—177) составляют наиболее самобытную часть Судебника и являются прямым отражением черносошного уклада Севера^[27]. Часть статей представляет переработку ст. 84—87 Судебника 1550 года применительно к крестьянскому волостному землевладению; другая часть — совершенно новые нормы, основанные на обычном праве.

Правовой статус крестьянской земли отличался двойственным характером. Крестьянин-собственник мог передавать надел по наследству («водчина в век», ст. 165), продавать его (ст. 163), отдавать под выкуп родственниками в течение сорока лет (ст. 164). Вместе с тем его земля оставалась неразрывно связана с угодьями общего пользования деревни: лесами, лугами, выгонами. Каждый крестьянин-собственник земли имел право пользоваться лугами (частично переделяемыми ежегодно), лесом в границах деревни и волости, выгоном для скота и другими угодьями^[28].

Статья 159 — центральная в разделе поземельного права — предусматривала перераспределение земель деревни при появлении нового жильца «во всю землю», то есть в соответствии с долей, полагавшейся каждому домохозяину, «повытно», «по купчим». Судебник обязывал производить передел без убытков для прежних владельцев («умер взяти безубыточно»); навоз, вывезенный на поле, не разрешалось свозить, если он переходил к другому хозяину^[29].

Характерной для Поморья формой крестьянского землевладения, нашедшей подробное отражение в Судебнике, было складничество — совместное пользование дворовой и пашенной землёй несколькими хозяйствами. Общая пашня делилась между складниками по жребию, а лес и выгоны находились в нераздельном общем владении и не могли эксплуатироваться единолично. Если один из складников вспахивал пашню, заросшую молодым лесом, другой также имел право пользоваться её плодами (ст. 174). Отделившийся от товарищества складник мог строить дом где захочет, даже на земле под хмельником (ст. 160), однако подобный передел нередко порождал споры о совместных угодьях^[30].

Режим лесных угодий определялся двумя принципами. Молодь — лес, выросший на прежних пашнях, — оставалась в общем пользовании складников-однодеревенцев и не подлежала рубке без раздела между ними (ст. 174). Чёрный лес в суземке — пространстве между реками, находившемся за деревенской межой, — был «вопчим» (то есть общим) и мог быть распахан любым из крестьян, «кто сколько может» (ст. 175)^[31]. Статья 177 регулировала проведение деревенской межи: она проходила до осека, а за ним начинался «лес вопчий, царев и великого князя»^[32].

Деревня в поземельном отношении воспринималась Судебником как единое целое: совокупность всех владений обводилась общей межой, её охрана была важнейшей функцией волостного управления (ст. 172). Поземельные споры между деревнями разрешались с обязательным привлечением старожильцев — лиц, знавших межи ещё с прежних времён (ст. 151—155)^[33].

Статья 176 запрещала жителям одной деревни пользоваться угодьями другой без разрешения её общинников. Право владения подтверждалось показаниями старожильцев или письменным документом — сотной выписью, занесённой в писцовую книгу^[30].

Крестьянский переход из волости в волость и из деревни в деревню допускался один раз в году — за неделю до и неделю после осеннего Егорьева дня — с уплатой пожилого в установленном размере (ст. 178)^[34]. Статья 179 определяла судьбу незжатого хлеба, оставшегося в земле у ушедшего крестьянина: с него следовало уплатить оброк хозяину деревни и государеву подать. Эта норма существенно переработала ст. 88 Судебника 1550 года о «крестьянском отказе»: в отличие от неё, черносошный крестьянин был обязан уплатить налог за посеянный хлеб не только при уходе в холопы, но и при обычной продаже своего надела другому крестьянину^[30].

В наследственном праве Судебник отступил от норм Судебника 1550 года в пользу более широкого круга наследников: при отсутствии завещания и наследника мужского пола всё имущество и земля переходили к дочери умершего, а при отсутствии детей — к ближайшему родственнику «от отцова или от материна рода» (ст. 190)^[35].

Судебник устанавливал порядок выкупа родовых вотчин: нисходящие родственники землевладельца имели право выкупить проданную вотчину по цене первоначальной сделки, за исключением случая, когда они сами участвовали в этой купле-продаже в качестве послухов. В этом Судебник 1589 года расходился с Судебником 1550 года, в котором право родового выкупа принадлежало не прямым потомкам (детям и внукам), а лишь боковым родственникам в предусмотренных законом случаях^[36].

Примечательно, что Судебник регулирует земельные споры исключительно между крестьянами; порядок разрешения споров между помещиком и крестьянином, подробно расписанный в ст. 84 Судебника 1550 года для всех социальных групп, в нём полностью отсутствует. Это закономерное следствие отсутствия в Поморье частного феодального землевладения^[36].

Классификация преступлений в основном следует Судебнику 1550 года. В перечень тяжких преступлений, влекущих смертную казнь (ст. 115), добавлена конная кража — состав, широко распространившийся в период действия Судебника^[19]. Среди преступлений против личности и собственности фигурируют разбой, татьба, убийство, оскорбление действием («бой» с нанесением увечья) и мошенничество.

Судебник не следовал однолинейно принципу ужесточения наказаний. В большинстве статей, даже при наличии санкции в виде смертной казни, предусматривалась возможность её замены «крепкой порукой» — передачей преступника под надзор общины. При невозможности найти поручителей предписывалось не казнить виновного, а «вкинути в тюрму до государева указу»^[37]. Законодатель прежде всего добивался возмещения убытков потерпевшему и предотвращения рецидива: порука обеспечивала реальный надзор общины, совместно проживавшей с преступником.

Тать, пойманный вторично и сознавшийся на пытке («скажет сам на себя»), подлежал смертной казни через повешение с конфискацией имущества в пользу потерпевшего (ст. 108); однако и в этом случае при отсутствии «злой славы» допускалась замена казни крепкой порукой^[26]. Только убийство, совершённое человеком, признанным «ведомым злым человеком», наказывалось смертной казнью с конфискацией имущества без альтернативы (ст. 114).

Замена пожизненного заключения, предписанного Судебником 1550 года для ряда категорий преступников, смертной казнью была истолкована А. И. Копанёвым как «победа принципа устрашения в феодальном праве»^[26]. Однако широкая практика альтернативных санкций и замены казни порукой в тех же статьях даёт основание оспорить этот вывод: исследователи отмечают, что «карательной политике русского средневекового государства были присущи элементы здравого смысла, политического такта и большой терпимости»^[38].

Выражение «казнити торговою казнью», свойственное Судебнику 1550 года, систематически заменено формулой «бити кнутом», поскольку в волости не было специального торгового места^[10].

Статьи 41—73 и ряд других статей развивают ст. 26 Судебника 1550 года о денежной компенсации за «бесчестье»^[39]. В Судебнике 1589 года эти нормы существенно расширены: к десяти статьям, перерабатывающим ст. 26 Судебника 1550 года, добавлены 23 новые статьи, перечисляющие разряды населения и должностных лиц, специфичные именно для северного общества конца XVI века.

Размер компенсации устанавливался «зря по человеку» — в зависимости от социального положения пострадавшего. Бесчестие крупного купца («гостя большого») составляло 50 руб., среднего — 20 руб., меньшого — 12 руб. (ст. 44—46); торговых посадских людей — 5 руб. (ст. 47). В сельской среде разрыв ещё более показателен: «добрый крестьянин», занимавшийся торговлей или ростовщичеством, оценивался в 3 руб. (ст. 52), тогда как рядовой пашенный крестьянин — в 1 руб. (ст. 50, 51). Эти данные отражают реальную имущественную дифференциацию северного общества^[39].

Принципиально важной новеллой Судебника стала охрана чести представителей волостного управления: земского судьи (ст. 55, 5 руб.), верного целовальника судецкого (ст. 56, 5 руб.), сотского (ст. 57, 2 руб.), пятидесятского и десятского (ст. 58, полтина), земского дьяка (ст. 59), церковного старосты (ст. 60, 5 руб.). Включение этих статей «наглядно показывает связь Судебника 1589 года с волостным судом и управлением»: здесь охраняется не просто личная честь, но честь лица, поставленного на должность мирским выбором. Высокий размер компенсации в пользу выборных должностных лиц служил инструментом укрепления авторитета избранной волостной администрации, занятой преимущественно зажиточными крестьянами^[40].

Судебник декларировал защиту от бесчестья всех подданных без каких-либо изъятий по признаку происхождения или имущественного положения: вдов, девиц, нищих различных категорий, скоморохов. Единственные, кому законодатель полностью отказал в правовой защите, — «тати, разбойники, зажигальщики и ведомые лихие люди»: «на них бесчестия нет, потому что они лихие люди» (ст. 71)^[41].

В кредитных отношениях Судебник ограничивал срок действия кабалы пятнадцатью годами и взимание «роста» (процентов) — пятью годами (ст. 23)^[10]. При ставке «пять шестых», то есть 20 %, за пять лет сумма долга удваивалась^[10]. Постановление «кабалы писати на крестиян вдвое» означало возведение в общую норму установившегося обычая писать кабалы с удвоенной суммой долга^[42]. Суд по истечённым кабалам без государева ведома не давать — такое же правило существовало ещё в уставных грамотах Ивана Грозного для северных волостей^[42].

Статья 130 — новелла Судебника 1589 года — допускала выдачу несостоятельного должника истцу «головой до искупа» для отработки долга. Это постановление отражало интересы крестьянской и посадской зажиточной верхушки, эксплуатировавшей бедноту^[43].

В трудовых отношениях статья 148 устанавливала взаимную ответственность сторон договора найма: наймит, покинувший хозяина до срока без его вины, терял право на оплату; хозяин, рассчитавший работника досрочно по своей вине, обязан был уплатить «по розчету», а в случае доказанного отказа — «допровить наём втрое»^[44]. Это постановление свидетельствовало о стремлении законодателя защитить интересы наёмного труда.

Статьи о холопстве (ст. 136—148) в значительной мере повторяют нормы Судебника 1550 года. Важнейшей новеллой является отрицание холопства свободной женщины, вышедшей замуж за холопа (ст. 137); отсутствует также упоминавшийся в Судебнике 1550 года источник рабства — холопство «по сельскому ключу без ряда». Институт холопства, чуждый черносошному крестьянству Севера, подвергся менее глубокой переработке, чем поземельные нормы: в среде черносошного крестьянства холопство не было развито, и этот институт оставался для составителя Судебника малознакомым^[44].