Святочные рассказы (Лесков)

• «Жемчужное ожерелье»
• «Неразменный рубль»
• «Зверь»
• «Привидение в Инженерном замке»
• «Отборное зерно»
• «Обман» (другое название — «Ветренники»)
• «Штопальщик» (другое название — «Московский козырь»)
• «Жидовская кувырколлегия»
• «Дух госпожи Жанлис»
• «Старый гений»
• «Путешествие с нигилистом»
• «Маленькая ошибка»
• «Пугало»

Оригинальную типологию святочных рассказов Лескова предложила Е. Шкапа, разделившая рассказы по критерию источника фантастического события. В основу типологии положено различение трёх сфер опыта, из которых проистекает «чудесное» в лесковских текстах: индивидуальный опыт, коллективное предание и социальный опыт^[2].

Первую группу составляют рассказы, в которых источником фантастического выступает индивидуальный опыт героя или рассказчика. К этой группе исследовательница относит «Чертогон», «Белый орёл», «Зверь», «Под Рождество обидели», «Христос в гостях у мужика», «Пустоплясы», «Неразменный рубль». В этих произведениях чудесное событие переживается лично, оно не подтверждено коллективным авторитетом и может быть объяснено особенностями восприятия или душевного состояния героя. Так, в «Звере» чудо внутреннего преображения помещика дано через непосредственное переживание рассказчика-ребёнка и окружающих; в «Неразменном рубле» фантастический сон мальчика становится для него глубоким нравственным уроком. Индивидуальный опыт здесь выполняет функцию психологического и этического откровения^[2].

Вторую группу образуют рассказы, опирающиеся на коллективное предание — соединение коллективного опыта и коллективного бессознательного. Сюда входят «Пугало», «Дух госпожи Жанлис», «Привидение в Инженерном замке», «Путешествие с нигилистом». В этих текстах действуют мотивы, традиционные для святочной демонологии: привидения, духи, таинственные явления. Однако Лесков неизменно даёт им рациональное объяснение, сохраняя форму жанра, но наполняя её новым содержанием. В «Привидении в Инженерном замке» «призраками» оказываются кадеты в простынях, а «трупом в белом» — вдова генерала; в «Путешествии с нигилистом» за «нечистую силу» принимают прокурора судебной палаты. Чудо здесь не столько разоблачается, сколько переводится из сферы сверхъестественного в сферу житейских недоразумений и комических ситуаций, при этом сама традиция коллективного предания сохраняется^[2].

Наиболее многочисленную третью группу составляют рассказы, в которых источником «странного и удивительного» выступает социальный опыт — свойства русского национального характера и общественные отношения. К этой группе отнесены «Жемчужное ожерелье», «Отборное зерно», «Обман», «Штопальщик», «Жидовская кувырколлегия», «Старый гений», «Пугало» (в котором соединяются вторая и третья группы), «Фигура». В этих произведениях чудо рождается из самой русской действительности, из её непредсказуемости и абсурдности. В «Штопальщике» бедный ремесленник благодаря смекалке и счастливому случаю выходит из нищеты; в «Старом гении» мелкая помещица находит неожиданного защитника, который хитростью вразумляет богатого должника; в «Отборном зерне» плутовство оборачивается благом для множества людей. Как пишет исследовательница, «сюжет построен по законам рождественской утопии, чудо преподносится как нечто „странное и удивительное“, но возможное». При этом в каждом из названных рассказов актуализируется пасхальный мотив спасения: достойным героям помогает либо счастливый случай, либо их собственная житейская мудрость, уподобляющая их евангельским «сынам века»^[2].

Как отмечает исследовательница Е. Шкапа, вторая группа рассказов, непосредственно связанная со святочной демонологической традицией, представлена у Лескова меньшим количеством произведений, что, вероятно, объясняется исчерпанностью и «опошлением» к 1880-м годам традиционной святочной фантастики. Напротив, рассказы, где чудо проистекает из социального опыта и национального характера, составляют большинство и именно в них наиболее полно раскрывается новаторство Лескова. Писатель, по словам Е. Шкапы, «переосмысляет и расширяет границы святочного рассказа, который „может видоизменяться и представлять любопытное разнообразие, отражая в себе и свое время и нравы“». Типология святочных рассказов Лескова по источнику фантастического события позволяет увидеть, как писатель трансформирует жанровый канон: от традиционной демонологии — через индивидуальное переживание чуда — к осмыслению чудесного как свойства русской жизни и русского национального характера. В этом движении отражается общая эволюция лесковского творчества и его полемика с шаблонными формами массовой святочной литературы^[2].

В цикле «Святочные рассказы» метафора выполняет не только художественно-выразительную, но и смыслообразующую функцию. Как отмечает Н. Д. Арутюнова, метафора отвергает принадлежность объекта к тому классу, в который он входит, и утверждает его включённость в категорию, к которой он не может быть отнесён на рациональном основании^[3]. Это свойство метафоры оказывается особенно востребованным в святочной прозе, где центральное место занимает категория чудесного^[4].

Для Лескова характерна особая разновидность метафоры — «метафора-перевёртыш», построенная на «логике наоборот». Этот приём позволяет переосмысливать традиционные ценностные оппозиции и проводить мысль о возможности чудесного преображения человека. Использование «логики наоборот» встречается у писателя уже в ранних произведениях, но именно в святочных рассказах («Зверь», «Отборное зерно» и других) «перевёртыш» нередко выносится в название, акцентируя ключевую идею произведения^[4].

В рассказе «Зверь» метафора раскрывается постепенно, охватывая всё повествовательное пространство. В начальных эпизодах слово «зверь» употребляется в прямом значении — как синоним медведя, характеристика дикого животного. Фраза «он шалит» означала, что медведь «уже обнаружил свою звериную натуру каким-нибудь нападением». В этом значении семема «зверь» включает семы жестокости и беспощадности, что придаёт содержанию негативный характер. Однако по отношению к конкретному медведю по кличке Станарель акцентируются совершенно иные качества. Лесков подчёркивает, что зверь шёл с человеком «обнявшись, точно два друга», а провалившись в яму, «сложив передние лапы, как руки, застонал, точно заплакал». Слова «ласковость», «руки», «плач» традиционно относятся к человеческой сфере. Происходит перенесение свойств человека на животное, причём слово «человек» в данном контексте обладает устойчиво положительной коннотацией. Оценочное содержание смещается вверх по градационной шкале, соответствуя оценкам «хорошо» и «очень хорошо». На противоположном конце шкалы оказывается помещик. Его характеристика как «зверя» (во втором значении — жестокого человека) не даётся прямо, но последовательно выстраивается через контекст: «В характере у него преобладали злобность и неумолимость». Семы жестокости, злобности и неумолимости, составляющие семему «зверь» в переносном значении, помещают помещика-человека в отрицательную часть оценочной шкалы. Так реализуется «логика наоборот»: в звере-медведе акцентируются положительные, человеческие качества, тогда как зверь-помещик воплощает отрицательные свойства, обычно приписываемые животному. Элемент святочного чуда проявляется в преображении помещика и его перемещении по шкале оценки. Своеобразной кульминацией становится сцена, когда под влиянием речи священника помещик плачет: «Происходило удивительное: он плакал!». Приобретение помещиком-зверем человеческих качеств, ранее подмеченных у медведя, на сюжетном уровне объясняется «рождественским чудом», а на аксиологическом — выражает мысль Лескова о возможности для каждого человека измениться к лучшему через обращение к вере, любви и добру. Финальная фраза рассказа — «У нас ноне так сталось, что и зверь пошёл во святой тишине Христа славить» — закрепляет положительную оценку за обоими участниками метаморфозы, причём слово «зверь» теперь относится к помещику, но в контексте приобретает уже положительную окраску^[4].

В рассказе «Отборное зерно» метафора строится на новозаветной цитате, вынесенной в эпиграф: «Спящим человеком прииде враг и всея плевелы посреди пшеницы». Словосочетание «отборное зерно» изначально получает исключительно положительную оценку через окружающие его контексты: «удивительное зерно», «крупного, чистого, полного зерна я никогда не видывал», «золотая медаль» за зерно. Все эти характеристики соответствуют верхней части оценочной шкалы. Затем вступает в силу «перевёртывание»: отборное зерно оказывается своей противоположностью — плевелом, сором. Купец заявляет продавцу: «А ты, барин, плут, ты ведь меня надул как нельзя лучше». Метафора с новозаветным подтекстом резко смещается вниз по шкале, к оценке «очень плохо», реализуемой семами плутовства и обмана. Однако Лесков применяет «логику наоборот» повторно. Баржа с сором вместо пшеницы тонет, и купец получает страховую премию «за погибший сор, как за драгоценную пшеницу». Сор превращается в драгоценность, а плутовство, благодаря которому «столько русских людей поправилось, и целое село год прокормилось, и великолепные постройки отстроились», неожиданно приобретает положительную окраску. Метафора завершает двойное движение: с верхней точки шкалы в нижнюю и затем снова вверх, возвращая слову положительную коннотацию, но уже на новом уровне осмысления^[4].

Таким образом, метафора-перевёртыш становится в святочных рассказах Лескова не просто художественным приёмом, но способом выражения авторской позиции. Элемент «чудесного» получает конкретное воплощение через взаимодействие с предметными образами (зверь, зерно), а двойное применение «логики наоборот» позволяет писателю донести мысль о необходимой вере в чудо, способной преобразить человека и его жизнь^[4].

В святочных рассказах Лескова выделяют комплекс мотивов, восходящих к фольклорной и христианской традициям. Как отмечает Е. В. Душечкина, основными мотивами святочной прозы являются мотивы «нечистой силы», гадания, ряженья, святочного сна, смерти, чуда, путаницы, встречи с душами умерших^[5]. Лесков, следуя жанровому канону, трансформирует традиционную мотивику, переосмысляя природу чудесного и смещая акцент с внешней фантастики на внутреннее преображение человека и свойства национального характера^[2].

Мотив нечистой силы генетически связан с демонологическими представлениями, лежащими в основе святочной обрядности. В рассказах «Дух госпожи Жанлис», «Привидение в Инженерном замке», «Путешествие с нигилистом», «Белый орёл» этот мотив реализуется через появление привидений, духов и других таинственных существ. В «Духе госпожи Жанлис» таинственный дух «откалывает в строгом салоне такую школярскую штуку, что последствия этого были исполнены глубокой трагикомедии». В «Привидении в Инженерном замке» «приведениями» оказываются кадеты, надевшие простыни с намерением напугать товарищей и прохожих, а «трупом в белом с распущенными седыми волосами» — вдова покойного генерала. В «Путешествии с нигилистом» подозрительный персонаж, которого принимают за нечистую силу, оказывается прокурором судебной палаты, а исчезнувший дьякон пропадает без всякой мистики. Лесков неизменно даёт фантастическому рациональное объяснение, однако строго следует святочной традиции: с рассветом «нечистая сила» непременно исчезает. Тем самым писатель разоблачает мистику, сохраняя внешнюю форму жанра и перенося чудо из сферы сверхъестественного в область житейских отношений^[2].

Мотив внутреннего преображения, восходящий к пасхальной традиции, занимает центральное место в таких рассказах, как «Чертогон», «Зверь», «Жемчужное ожерелье», «Неразменный рубль», «Пугало». Чудо здесь понимается не как вмешательство потусторонних сил, а как нравственное изменение человека, его духовное воскресение. Наиболее показателен рассказ «Зверь», где мотив реализуется через параллельное развитие двух сюжетных линий. С одной стороны, ручной медведь Сганарель обнаруживает удивительную человечность: идёт с укротителем «обнявшись, точно два друга», провалившись в яму, «сложив передние лапы, как руки, застонал, точно заплакал». С другой стороны, помещик, в характере которого «преобладали злобность и неумолимость», в финале под влиянием рождественской проповеди плачет. Как пишет исследовательница Е. Шкапа, функция пасхального чуда в этих произведениях — «это наполнение смыслом жизни. В момент духовного воскресения человеческая жизнь наполняется утраченным прежде смыслом, человек переосмысливает свою жизнь и вольно или невольно духовно перерождается»^[2].

Мотив прощения, также связанный с пасхальной традицией, раскрывается в рассказах «Фигура», «Под Рождество обидели», «Христос в гостях у мужика», «Пугало». В «Фигуре» офицер Вигура (переименованный народом в Фигуру) прощает нанесённую пьяным казаком пощёчину, совершая поступок, противоречащий кодексу дворянской чести, но соответствующий христианскому пониманию милосердия. Действие происходит в пасхальную ночь, во время праздничного богослужения, что придаёт событию особую глубину: именно вера укрепляет героя в его решении и позволяет подняться над ложными представлениями о чести. В рассказе «Под Рождество обидели» мотив прощения соединяется с острой социальной критикой: мелкий чиновник, которого богатый купец унизил и выгнал в сочельник, находит в себе силы не озлобиться, сохранить человеческое достоинство^[2].

Особое место в святочном цикле занимает мотив «русского чуда» — гениального в своей простоте и одновременно абсурдного выхода из безвыходного положения^[6]. Этот мотив реализуется в рассказах «Маленькая ошибка», «Штопальщик», «Старый гений», «Отборное зерно», «Жидовская кувырколлегия», «Обман». Сюжет строится по законам рождественской утопии: чудо предстаёт как нечто «странное и удивительное», но принципиально возможное в русской действительности. В «Штопальщике» бедному ремесленнику помогает счастливый случай и собственная смекалка; в «Старом гении» мелкая помещица находит неожиданного защитника в лице «незначительного человека», который с помощью хитрости вразумляет богатого должника. При этом в каждом из названных рассказов присутствует и пасхальный мотив спасения. В «Жидовской кувырколлегии» русский солдат избавляет от «падежа» иудеев, и одного из спасённых зовут Лазарем, что вызывает прямую ассоциацию с евангельским воскрешением. Герои «Маленькой ошибки», «Старого гения», «Отборного зерна», подобно «сынам века» из притчи о неверном управителе, находят полезное дело для старушки, барина, купца, товарищей по несчастью, проявляя ту самую житейскую мудрость, которая оказывается ценнее отвлечённой добродетели^[2].

Мотивы в святочных рассказах Лескова редко выступают в чистом виде. В произведениях постоянно происходит их взаимодействие и взаимопроникновение. Так, в «Звере» мотив нечистой силы (помещик-«зверь») соединяется с мотивом внутреннего преображения, а в «Жемчужном ожерелье» мотив «русского чуда» переплетается с пасхальной темой прощения и примирения. В «Пугале» мотивы нечистой силы и святочных страхов получают рациональное объяснение, но одновременно раскрывается и мотив прощения — отношения между крестьянами и помещиком, которого считали колдуном, в финале нормализуются благодаря доброте и доверию^[2].

Тем самым в святочных рассказах Лескова мотивы нечистой силы, прощения, внутреннего преображения и «русского чуда» не просто воспроизводят жанровый канон, но образуют сложный сплав святочной, рождественской и пасхальной традиций. При этом источником чуда оказывается не столько сверхъестественное вмешательство, сколько сам человек, свойства его духа и те «общественные веяния», в которых, по словам самого писателя, «для многих заключается значительная доля странного и удивительного»^[7].